од – из-за жестокого обращения с вами и вашим сыном, и из-за несправедливого обвинения в адюльтере тоже, и отсудите у него побольше денег на содержание себя и сына. Потому что таких недостойных козлов надо учить отвечать за свои поступки. А что касается кровавых проклятий – это уже наше дело, и мы разберемся, кто да зачем. Вижу, что вы и знать ничего не знаете об этом, иначе бы заподозрили что-нибудь и раньше.
Он зашел в комнату, протянул ей руку и помог подняться. Подвел к диванчику, где Джамино по-прежнему лежал без сознания. Сеньора Кларисса с тревогой посмотрела на сына.
Робертино сказал, упреждая расспросы:
– Не беспокойтесь. Он просто спит, я дал ему кольярской настойки, чтобы, пока маг не заживит рану, не просыпался, все-таки рана болезненная. Трубку я уже вынул, он теперь сам дышать может. И попросите мага, пусть сделает для него лечебный эликсир. Проклятие проклятием, а сенная лихорадка у него, похоже, как раз на здешние осенние травы.
Сеньора Кларисса взяла сына за руки и снова заплакала, но на сей раз уже от облегчения. Спросила:
– Сеньор… как ваше имя? Я буду молиться за ваше здоровье, и за ваше, – она повернулась к Манзони.
– Роберто Диас Сальваро и Ванцетти, к вашим услугам, донья Вальяверде, – зачем-то официально представился Робертино, и мачеха Оливио с удивлением посмотрела на него, видимо, не ожидала встретить представителя семьи Сальваро среди паладинов.
Манзони тоже представился, как бы невзначай коснувшись ее оголенного плеча:
– Джудо Манзони, донья Кларисса, – он на секунду задержал руку. – Сейчас мы вынуждены отправиться дальше, по все тому же делу с кровавыми проклятиями. Надо отыскать злодея. А с вами я надеюсь встретиться завтра и рассказать вам, само собой, в пределах необходимого, кто да зачем это злодейство затеял. А теперь – позвольте откланяться.
Старший паладин поклонился, надел берет и вышел. За ним отправился и Робертино. Оливио уходил последним, и мачеха окликнула его:
– Оливио… постой.
Он обернулся.
Сеньора Кларисса подошла ближе и тихо сказала:
– Я и правда была к тебе очень несправедлива и жестока. Я это признаю. Я была... слишком молода и глупа, и мне очень стыдно теперь. Я… только хочу спросить – ты когда сюда шел, знал, что это Джамино под проклятием?
– Я сюда пришел бы все равно, кто бы под проклятием ни был, – ответил Оливио. – Я паладин, и это мой долг, сеньора.
Она опустила голову, куснула губу, явно давя слезы, и Оливио добавил – впрочем, совершенно честно:
– Но я рад, что мы сумели спасти моего брата. Я все-таки, пожалуй, люблю его, хоть он и изрядная заноза. Так что послушайте совета сеньора Джудо и подавайте на дона Вальяверде в королевский суд, восстанавливайте свое доброе имя и честь Джамино. И разводитесь. Пусть дон Вальяверде платит за свои глупости, может, поумнеет, хоть я и сомневаюсь.
– Спасибо, Оливио, – прошептала она. И схватила его за руку:
– Подожди немного.
Она скрылась в соседней комнатенке, и появилась спустя полминуты, с бархатным мешочком в руках:
– Вот... Я только и успела, что кофр с украшениями прихватить, когда он нас из замка выгнал. И денег немного – все, что у меня в трюмо было. Потому-то в этой дыре и поселилась – чтоб надолго хватило... Надеялась, может, Модесто остынет да спохватится… – она всхлипнула. – А шкатулку твоей матери он сам мне тогда еще отдал… когда ты в гардемаринскую школу поступил. Клянусь здоровьем Джамино, я бы сама ее никогда не взяла. Я ничего не спустила, просто кое-что ювелиру отдавала, камни некоторые огранить по-новому, почистить. Возьми всё и прости меня, дуру.
Оливио посмотрел ей в глаза, взял мешочек и опустил в карман:
– Я уже давно вас простил, сеньора. А за это, – он хлопнул по карману – благодарю. Мне есть кому отдать фамильные драгоценности Альбино. Что касается вас... я рад, что вы оказались лучше, чем я о вас думал. А теперь – до свиданья.
И он ушел, разминувшись на лестнице с пожилым толстячком в зеленой мантии мага-целителя.
На улице хозяйка и давешний юнец с кочергой (уже без кочерги, конечно) сметали с мостовой осколки стекла, и Оливио стало стыдно за тот приступ ярости, из-за которого пришлось вынести окно. Он подошел к ним:
– Э-э…почтенные. Прошу прощения, хоть это и королевское дело было, но окно мы случайно разбили. Так что возьмите эти пять реалов на починку, – он протянул хозяйке монеты. Та взяла, сунула в карман фартука:
– Благодарю, сеньор паладин. А что это вообще было-то?
– Я же сказал – дело короны. А большего вам знать не надо, – Оливио залез в карету и сел рядом с Робертино.
Кавалли с любопытством оглядел их и кивнул:
– Ну, хвала Деве, что тут успели. Подробности потом расскажете. Джудо, что дальше? До девятого часа ждать будем, чтоб с заказчиком встретиться, или сначала нашего малефикара инквизиции сдадим? Сейчас половина восьмого только...
– А зачем ждать и два раза ездить? – Джудо бросил взгляд в окошко на дверце и чуть усмехнулся, увидев в окне мансарды сеньору Клариссу, глядящую на карету паладинов. – Я ж по крови не только пацана Джамино нашел, но и заказчика, и теперь знаю, где он засел, так что девяти ждать совсем ни к чему. Сейчас прямо туда и поедем. Эй, Луиджи, давай к набережной, гостиница «Адмирал Бонавентура».
Луиджи взялся за вожжи и карета тронулась.
Кавалли усмехнулся мрачно:
– Хорошая гостиница, очень дорогая. И траттория при ней замечательная… Неплохо твой кровожадный братец устроился, Оливио.
Тот рукой махнул:
– Братец… в гробу я таких братцев видал.
Джудо хмыкнул:
– А может статься, еще увидишь. Это ведь, получается, семейное дело. А в Плайясоль, как я знаю, такие дела по обычаю и закону внутри семьи могут решаться. И частенько и решаются.
Оливио пощупал в кармане балисонг, оглядел спутников. Андреа Кавалли был серьезен, Робертино многозначительно раскрыл и закрыл свою наваху. Ну, от него другой реакции Оливио и не ждал – в Кесталье были такие же обычаи. Его больше удивило молчаливое согласие Кавалли, который обычно всегда строго придерживался правил.
– Сначала этого гада найти надо, – Оливио откинулся на спинку сиденья и скрестил руки на груди. – А там и посмотрим. Вы, сеньор Джудо, лучше скажите – вы что, всерьез намерились мою мачеху... э-э-э... соблазнить? – он покраснел, но смотрел на старшего паладина серьезно и прямо. Тому даже несколько неловко сделалось.
Кавалли прищурился и усмехнулся в усы, но ничего не сказал. Робертино смущенно отвел глаза и стал старательно смотреть в окошко на дома, мимо которых неслась их карета. Джудо поерзал, пощупал поясницу:
– А почему бы и нет. Твой папаша – настоящий козел, и я с удовольствием украшу его голову парочкой хороших рогов. Чтоб, как философы говорят, форма содержанию соответствовала. Или ты против?
– Да нет, мне совершенно плевать. Соблазняйте на здоровье, – Оливио пожал плечами. Рука снова начала зверски болеть. – Просто… ну, как-то странно. Неужто моя мачеха и правда вам так по нраву пришлась? Поверить не могу.
– Она красивая женщина, – серьезно сказал старший паладин. – И очень несчастная. Ее надо утешить. Я ведь на людей смотрю далеко не только глазами, Оливио. И вижу куда больше, чем другие. Так вот я тебе скажу, что твой папаша – уж не обижайся – куда больший козел, чем ты думал. И я даже удивляюсь, как это донья Кларисса до сих пор себе нормального любовника не завела, с таким-то бесчувственным самовлюбленным чурбаном вместо пристойного мужа. Сдается мне, в ее жизни вообще не было еще мужчины, который бы смог доставить ей настоящее удовольствие. И я это собираюсь исправить.
Оливио покраснел еще сильнее, и заметил, что у Робертино тоже уши красные. И вспомнил, что многие ученые-фейриведы считают, что кровавые сиды – это в каком-то смысле воплощенные элементали пятой стихии, то есть сути самой жизни. Так что, возможно, мачехе повезло, что Джудо решил ее утешить. Может, она такая злая была именно оттого, что папаша с ней по-свински обращался, и для нее вся житейская радость воплотилась в Джамино, потому она и баловала его чрезмерно.
Чтобы перевести разговор на другое, Оливио сказал:
– Кстати, о папаше. Ведь по большому счету вся эта чертовня закрутилась из-за папашиной дурости. Во-первых, он когда-то сделал бастарда и не признал его, причем, если этому таинственному братцу и правда лет двадцать шесть с небольшим, как Роспини сказал, то сделал он его почти сразу после того, как на моей матушке женился. Во-вторых, меня наследства лишил в пользу Джамино, причем из-за придури, по-другому и не скажешь, – Оливио поморщился. – Как я потом выяснил, многие плайясольские доны, об этом узнав, очень недоумевали, но папаше никто ничего не сказал, конечно. В Плайясоль ведь знатные такие решения сами принимать могут, хотя в королевском суде оспорить можно.
– Я так понимаю, ты не стал оспаривать из упрямства? – спросил Кавалли. – Не верю, что ты аж так хотел стать паладином, в восемнадцать-то лет.
Младший паладин скривился:
– Мне тогда даже в голову оспаривать это решение не пришло. Слишком уж я обиделся. И, поверьте, сеньор Андреа, было за что. В общем, настолько обиделся, что решил свалить подальше и туда, откуда он меня не достанет. А вариантов было немного: паладинский корпус или монастырь. Сами понимаете, в монастырь мне не очень-то хотелось, вот я и выбрал корпус. А теперь думаю – и правильно сделал. Тут я как-то на своем месте себя чувствую, что ли. Ну вот, а в-третьих, папаша совсем головой тронулся, когда и Джамино собрался наследства лишать. Видимо, этот наш неведомый братец уже давно знал, чей он сын, а тут такой случай подвернулся. Расчет, думаю, простой: извести нас обоих, чтоб уж наверняка, чтоб конкурентов не осталось, и папаше некуда было деваться. И заявить о себе. И поверьте, если бы мы с Джамино померли, то у этого бастарда бы все выгорело. Папаша ради сохранения имени Вальяверде бы с радостью его признал и сделал наследником. У нас же после того морового поветрия, что тридцать лет назад бушевало, почти никакой близкой родни не осталось... Впрочем, подозреваю, что при сволочном характере папаши с него сталось бы жениться в третий раз и еще одного наследника заделать, после чего и бастарда имени лишить.