Дойдя до кареты, Оливио отпустил его ногу и сказал:
– На этом, пожалуй, закончим. Расхотелось мне его убивать, как-то противно стало. Да и незачем. Пусть поработает в каменоломнях на благо Фартальи.
Манзони усмехнулся:
– Ты полностью удовлетворен вендеттой?
– Совершенно, – с усталостью сказал Оливио. – Я убил свой страх и свою ненависть. Мне этого довольно. А его сдадим в Инквизицию.
Он подошел к Робертино, который уже раскрыл свой чемоданчик, примостив его на каретной ступеньке. Робертино, зажав в зубах петельку со светошариком, осмотрел его рану на плече, потом вручил ему светошарик:
– На, держи и свети. Сейчас зашью, чистая игла еще осталась, хвала богам. Этот гад тебя неглубоко резанул, но шить надо, место такое, что от любого движения расходиться будет. И на ночь точно надо мэтра Ассенцо найти, чтобы все это в порядок привести…
Робертино сноровисто оборвал распоротый рукав рубашки, вытер кровь и скрепил рану пятью аккуратными стежками. Пока шил, Оливио только слегка кривился, сцепив зубы. Боли он почти не чувствовал – то ли еще был в кураже от поединка, то ли просто устал. Манзони снова застегнул на Стансо наручники. Тот не переставая ругался, и паладин двинул ему по челюсти, выбив еще один зуб, после чего наконец Стансо заткнулся.
– Робертино, есть еще там у тебя в чемодане бинты? Надо этого выродка перевязать, – обернулся Джудо к карете. Робертино, не отвлекаясь от шитья, спросил:
– Сколько у него там порезов?
– На морде и на шее – неглубокие, рана на бедре, ну и куча царапин. И два выбитых зуба, – Манзони брезгливо осмотрел арестованного. – Для шеи и морды пластыря довольно, а ногу перевязать надо.
– Возьмите в чемодане слева, скатка бинта и две заготовки с пластырем в бумажном пакете, – отозвался Робертино, укладывая иглу в жестяную коробку к использованным инструментам и беря бинт.
Спустя пятнадцать минут они упаковали Стансо, связанного еще и по ногам, рядышком с Роспини, и сами уселись в карету. Манзони достал из внутреннего кармашка свои изящные серебряные часы с янтарной инкрустацией, открыл крышку и сказал:
– Надо же, быстро управились. Без четверти девять только. Луиджи, езжай к Агнессе.
На площади Блаженной Агнессы, номер девять, располагалась Фартальезская коллегия Святой Инквизиции.
– Стал быть, сеньоры, двоих-то мальвивентов нынче сдадим? – кучер тронул лошадей. – Оно и правильно. Пусть им инквизиторки покажут, что почем. Хотя я сам бы на месте сеньора Альбино этого гада б точно прирезал... – Луиджи закрыл окошко.
– Я поначалу так и хотел, – вздохнул Оливио. – А потом решил, что лучше пусть это дело Инквизиция разбирает.
И добавил чуть тише:
– Может, хоть так эту долбанную гардемаринскую школу прижать получится. Или хотя бы тамошних наставников припугнуть. Представляете, какой скандал будет, если в печатных листках заголовки появятся: «Лучший выпускник Ийхос Дель Маре пытался убить своих кровных братьев кровавой магией!». Да и папаше урок...
– А с чего ты взял, что он – лучший выпускник? – поинтересовался Манзони, с презрением глядя на Стансо, который, сообразив, насколько нерадостная судьба его ожидает, сидел тихо, опустив голову, и явно пребывал в полном отчаянии.
– А у него на мундире золотой якорь на черном щите с белыми полосами, – указал пальцем Оливио. – Такой шеврон только лучшим выпускникам этой школы дают. У папаши такой есть, он его под стеклянным колпаком в своем кабинете держит. И я, дурак, о таком же мечтал.
– Но, может, это дело в листки и не попадет, – Робертино после всех потрясений этого вечера испытывал острое желание разжечь дымную палочку и пыхнуть как следует. И, как оказалось, не он один: Манзони достал из кармана серебряную палочницу, покрутил в руках, вздохнул и спрятал.
– Еще как попадет, – нехорошо сощурился Оливио. – Уж я об этом побеспокоюсь. В мою любимую кофейню один известный журналист ходит… Он в «Зеркало» и в «Горячие новости» пишет статьи и памфлеты. Довольно едкие, кстати. Я завтра с утра сеньоре Боне записку для него отправлю с просьбой о встрече.
Он перевел взгляд на Стансо и, легонько пнув того, спросил:
– Вот скажи, какого черта ты, которого сеньор Канелли считает родным сыном, вдруг решил о своем происхождении заявить? Чего тебе не хватало? Знатности? Канелли, конечно, не доны, но древний и уважаемый род. Денег? Вообще смешно. Сеньор Канелли куда как побогаче графа Вальяверде. Полагаю, он до сих пор не купил титул домина только потому, что ему это не нужно. А тебя с какого-то рожна в доны понесло... Променять положение законного сына и наследника на статус графского бастарда, пусть и признанного – этакая дурь могла только в такую тупую голову, как твоя, прийти. Не говоря уж об идиотском желании сменить сеньора Канелли, который тебе с рук спускает что угодно, на моего ударенного на всю голову папашу, у которого семь пятниц на неделе.
Ответа, вообще-то, Оливио не ждал, но Стансо неожиданно ответил:
– Такие, как ты, кому герб и титул просто так достались, ценности их не понимаете…
Оливио и Робертино разом схватились за лбы:
– О Дева!
Робертино окинул Стансо полным презрения взглядом:
– Как раз очень хорошо понимаем. Очень хорошо. Наши гербы и титулы были заслужены нашими предками. Вальяверде получили их из рук короля, а Сальваро – по воле народа Кестальи. Именно потому, что имя Вальяверде было запятнано предательством по отношению к своему же, Оливио и счел для себя невозможным его носить, пока оно запятнано. Если тебе так хотелось титул и герб, ты мог бы попытаться их заслужить. Или убедить сеньора Канелли их купить. Когда купцу Россетти захотелось титул домина, он потратил пятьсот эскудо на постройку трех больниц для бедных. И тратит ежегодно сто эскудо на их полное содержание. Заслужить титул и герб таким способом ничуть не зазорнее, чем так, как их заслужили предки более древних фамилий.
– Я хотел получить то, что мне положено по крови, – прошипел Стансо, дергаясь и явно пытаясь ослабить веревки на ногах. Напрасное дело – узлы только сильнее затягивались.
– Нас-то с Джамино убивать для этого зачем? – Оливио тоже очень хотелось пыхнуть. А еще больше – крепко напиться, чтобы все это забыть. – Явился б к папаше, заявил бы о себе. А, понял. Ты думал – если конкурентов не будет, так с отчаянья он тебя с распростертыми объятьями примет? Ах-ха-ха!!! – и Оливио не выдержал, зашелся в совершенно издевательском и слегка истеричном смехе, аж слезы выступили. – Ой, не могу. Да, поначалу он бы тебя и принял, может быть. Но потом бы тоже лишил наследства и имени, как только бы женился еще раз и еще одного ребенка завел. Это же папаша, он еще и не то отмочить может! Ой, боги, как смешно-то, а.
Тут карета остановилась, и Луиджи стукнул в окошко:
– Приехали, сеньоры. Я к заднему ходу подъехал, как обычно.
Старшие паладины развязали на арестованных веревки, Манзони открыл дверцу, выпрыгнул:
– Ну, на выход, сеньоры злодеи.
И с этими словами он могучей рукой сгреб за воротник Стансо и выволок наружу. Кавалли сказал:
– Надеюсь, мы быстро управимся, – и тоже вылез, перед тем выпнув из кареты Роспини.
В раскрытую дверцу младшие паладины увидели, как наставники, подпихивая в спину, ведут злодеев к невзрачной двери в задней глухой стене четырехэтажного дома. Над дверью горел свет, а по бокам виднелись две рослые мужские фигуры в паладинских мундирах – храмовники, служащие при Коллегии. Один из них приветственно махнул рукой:
– Это что ли ты, Джудо?
– Я самый, и Кавалли со мной, – ответил Манзони. – Привезли вот сестрам-инквизиторкам развлечение на после ужина: малефикар закоренелый, да еще на закуску придурок один, который вздумал родню магией крови извести. Ну и парочку снятых проклятий для изучения.
Храмовники расступились и открыли дверь, и старшие паладины с арестантами исчезли в недрах Святой Инквизиции. Оливио наконец с облегчением выдохнул, устало прислонился в углу к стенке:
– Ну и денек...
Робертино тоже уселся в такую же позу в противоположном углу каретной скамейки, засунув наконец под скамью свой чемоданчик, который до этого у него лежал на коленях. Достал дымные палочки:
– Давай наконец пыхнем, что ли. А то меня сейчас разорвет. Да и тебе бы успокоиться надо.
И он протянул коробочку приятелю. Оливио взял, разжег и с наслаждением пыхнул. После второй затяжки спросил:
– Где палки покупаешь? С такими делами мне, пожалуй, надо своей палочницей обзавестись. Если ярость и дальше так будет переть, как сегодня перла, так мне без палок никуда, пока не научусь этим управлять...
– У Джино Нуцци, лавка так и называется. В Кипарисном квартале на Третьей улице, между магазинчиком с ножами и парикмахерской «Лавровишня». «Лавровишню», кстати, тоже советую. Чисто, аккуратно и в общем-то недорого. Стригут, ногти в порядок приводят, всякое такое. Ты не обижайся, но... паладин должен выглядеть очень хорошо. Я бы даже сказал – круто должен выглядеть. Так, чтобы все, кто на него смотрит, понимали: быть паладином – это круто. Даже несмотря на все наши обеты.
Оливио поднес к глазам правую руку и рассмотрел ногти. Были они обломанные и в заусенцах, а рука – обветренная и в царапинах. Потом провел рукой по неровной челке, пощупал свой хвостик, который подстригал себе сам, отчего тот выглядел так, словно его кто обгрыз. Вздохнул:
– Мда… Ты, пожалуй, прав. Деньги-то есть уже. Внезапно доход с Каса ди Альбино, да и жалованье уже позволяет на таком не экономить, просто я с кадетства привык каждый сантим считать, и... Ну и еще, после этой гардемаринской школы клятой, все время боялся, как бы на меня кто глаз не положил. Потому старался выглядеть как можно неприметнее. Эти твари, – он неопределенно махнул рукой с тлеющей палочкой. – Эти твари, и Стансо первый, меня иначе как «красавчиком», «неженкой» и «куколкой» и не называли. Может, если бы я был такой вот здоровила, как Жоан, или морду имел бы топором рубленную, как Бласко, то они бы так на меня и не