наседали.
Робертино пыхнул своей палочкой, достал карманный светошарик и посветил в лицо друга, покачал головой:
– Сомневаюсь, что их так уж привлекала твоя внешность. Они тебя сломать хотели, а ты не давался. Вот в этом и было дело... Хотя ты, конечно, очень красивый. Алисия мне незадолго до отъезда признавалась, что, если б ты не был паладином, она бы тебя обязательно в постель затащила. Даже не смотря на то, что мама такое не очень-то одобряет.
Оливио чуть палочку не выронил:
– Что? То есть... Твоя сестра… Я ей так понравился?
– Ну да, – Робертино пожал плечами. – А что тебя удивляет? Я ж сказал – ты очень красив. И к тому же у тебя для Кестальи внешность необычная: светлая кожа, зеленые глаза, волосы эти каштановые... В Верхней Кесталье такие, как ты, встречаются иногда. Такая внешность там считается меткой богов, знаком какого-то особенного дара.
– Особенного, говоришь? Влипать в неприятности – это можно считать особенным даром? – слегка издевательски спросил Оливио, но тут же вспомнил про свою ярость и устыдился. И перевел разговор на другое:
– Как думаешь, твоя тетушка уже обещанное письмо прислала?
– А кто ее знает, – пожал плечами Робертино. – Нет, я, конечно, не сомневаюсь, что она его пришлет. Но с нее станется прислать его аж к Новолетию. Кстати, мы хотели узнать, что ж там за история была с малефикарами дона Креспо. Как думаешь, сможем раскрутить Манзони на рассказ об этом?
– А вот не знаю. Может быть… Вот что. Раз уж он собрался мою мачеху трахать, то он мне все-таки немножко должен. Попробую его потом расспросить, – Оливио поерзал на скамье, пытаясь усесться так, чтоб не болели ни правая рука, ни левая, и не преуспел. Левую крутило от кончиков пальцев до плеча, в правую же словно загнали по всей длине раскаленную проволоку. Морщась, он все-таки нашел подходящую позу, и затянулся остатком дымной палочки. Смесь трав успокаивала и немножко приглушала боль, а главное – Оливио наконец-то смог спокойно думать обо всем произошедшем. Робертино ему не мешал, молча пыхал дымком и задумчиво смотрел во двор Коллегии, на запертую дверь.
Додымив палочку до картонного мундштучка, Оливио выкинул его в окошко и сказал:
– Знаешь, а я рад. Рад, что эта хрень наконец закончилась. Вот сейчас подумал про гардемаринскую школу, про Стансо – и впервые не испытал ничего. Ни страха, ни ненависти, ни ярости, ни стыда.
Робертино кивнул:
– Это хорошо. Это значит, что ты теперь свободен от прошлого. Все-таки оно тебя очень уж давило, это было видно. Я, по крайней мере, это замечал и до того, как узнал, в чем дело.
Оливио снова поерзал на скамье и вздохнул:
– Папашу я, конечно, простить не смогу еще долго – но теперь не из-за себя, а из-за матери и Джамино. Да и мачеху жалко, вообще-то. Не такая она была и плохая, по правде говоря. Поначалу она честно старалась мне как-то мать заменить, но я на все ее попытки отношения установить только огрызался. Обижен был очень. Да и то – мне семь лет было всего, и мать на моих глазах умирала, а в это время папаша переговоры о новом браке вел… Ну а потом уже мачеха обиделась. Но я считаю, что тут папаша все равно виноват. Мог бы нас как-то попытаться сблизить… А он вообще от всего устранился. Спихнул наше воспитание на гувернанток и домашних учителей, а сам нас в лучшем случае за обедом или ужином раз в день видел, или когда на него находило желание рассказать, каким должен быть истинный дон из рода Вальяверде и как ему надлежит себя вести... У Джамино хоть мать еще была, а мне совсем тошно приходилось.
Робертино протянул ему еще одну палочку, и Оливио снова запыхал дымком. Дальше они сидели молча.
Кавалли и Манзони вышли из стен инквизиции примерно спустя сорок минут, выглядели они довольными. Залезая в карету, наставник Робертино сказал:
– Ну, дело сделано. И слава богам.
– Погоди, нам еще рапорты писать королю и капитану, – Манзони запрыгнул следом и умостился на скамье. – Ненавижу бумажки марать...
– Не беспокойся, я сам все напишу, что требуется, ты подпиши только. Первый раз, что ли, – Кавалли постучал в окошко:
– Луиджи, а давай-ка обратно к «Адмиралу Бонавентуре».
– Зачем? – удивились младшие паладины.
Паладин Джудо улыбнулся:
– А затем, что жрать охота. Ну и отметить надо победу над силами зла как полагается. Вы, парни, молодцы. Можете считать, что сегодня вы что-то вроде экзамена сдали. Особенно ты, Оливио.
А Кавалли добавил:
– Да и ваши приключения во время отпуска тоже достойны того, чтобы мы их вам зачли в качестве пройденного испытания.
Младшие паладины переглянулись, и Робертино несколько неуверенно спросил:
– Э-э… то есть, вы уже получили письмо моей тетушки Аглаи?
– Даже два письма, причем Джудо мне свое не показал, – усмехнулся Кавалли.
Манзони рукой махнул:
– Было б что показывать, Андреа. Так, кое-какие воспоминания о том времени, когда я служил храмовником в Арагосе, а преосвященная Аглая, тогда просто посвященная сестра Аглая, там же инквизиторкой была. Как-то нас двоих отправили вылавливать банду малефикаров... Ничего особенного. А вот насчет вас обоих она много чего понаписала.
– И… и что же? – робко поинтересовался Робертино, не без оснований опасаясь, что ехидная тетушка довольно нелестно о нем отозвалась в письме наставнику.
– В основном хвалила, мол, вполне достойные паладинского мундира молодые люди, способные и старательные, – улыбнулся Кавалли. – Но и жаловалась, что мы, мол, вас почтению к старшим толком не научили.
– Зато подробно расписала, как вы с кобольдом разобрались и двух еретичек-ашадарок выявили и победили, – добавил Манзони. – Так что, получается, вы оба успешно сдали первый экзамен по умению противостоять магии крови. И потому мы сейчас и едем в «Бонавентуру», чтоб закатить там славный ужин по-плайясольски в вашу честь.
И закатили.
Оливио сначала хотел ограничиться чем-нибудь скромным, чтоб не слишком ударить по карману наставника, но когда они уселись за стол в эркере и Манзони небрежным жестом подозвал официанта, велев для начала нести всем минестроне, а затем перечислил много всего остального, младший паладин сдался.
Вина, кстати, не заказали совсем, хотя только у Джудо был обет воздержания от спиртного. Вместо вина принесли оранжад, а к десертам – кофе. Видимо, оба старших паладина тут бывали часто, и потому местные официанты знали их вкусы.
Впрочем, и без вина Оливио почувствовал себя словно пьяный, особенно когда они наконец вернулись в казармы. Почти без сил он свалился на неразобранную кровать, не желая с нее вставать до самого утра. Но настырный Робертино все-таки поднял его и поволок к себе в каморку, где усадил на скамью и велел сидеть и ждать, а сам ушел искать мага. К счастью, искал недолго, так что уже через пятнадцать минут мэтр Ассенцо обезболил и заживил ему все раны, и они стали выглядеть так, словно им не несколько часов, а несколько дней. Робертино выдернул нитки, маг снова применил заживляющие заклинания, и велел идти спать немедленно, что Оливио и сделал.
Утром он проснулся еще до гонга, которым обычно объявляли побудку. И первым делом посмотрел на левую ладонь. Рана за ночь зажила полностью, остался только гладкий розоватый шрам. Он пощупал правое плечо и удовлетворенно хмыкнул: глубокий порез превратился в тонкую ниточку шрама, а боли не было совсем. Надрез на животе тоже отлично зажил.
– Скажи, правда Ассенцо хороший целитель? – спросил Робертино, входя в спальню с полотенцем на плечах.
– Это точно. Но и ты крут. Он вчера тебе сказал, помню, что если б ты так хорошо не обработал, намного труднее было бы заживлять.
– Стараюсь, – Робертино повесил полотенце на спинку кровати и надел рубашку, заправил в штаны.
Оливио бросил взгляд на напольные часы в углу спальни и удивился:
– А что это ты так рано подскочил? Мы же в отпуске еще.
Приятель, торопливо надевая мундир, ответил:
– В восемь утра в университетском лектории начнется публичная лекция мэтрессы Раймунды Тассо для свободно практикующих врачей. О мужских болезнях и их диагностике. Так что я хочу послушать, мэтресса Тассо редко лекции читает, а медик она очень хороший. Ее университетская профессура еле уломала на эту лекцию. Полгода упрашивали.
– А-а, понятно. Ну, тогда желаю с пользой послушать, – Оливио взял полотенце и пошел в мыльню, торопясь успеть до того, как туда набегут проснувшиеся по гонгу кадеты и паладины.
Когда вернулся, Робертино уже не было. Оливио не спеша оделся в новый мундир, старательно причесался. Подумал и надел перевязь с мечом. Так, на всякий случай. И отправился в город, в Кипарисовый квартал. Там он сначала позавтракал в траттории, куда иной раз заходил с друзьями, затем заглянул в оружейную лавку, посмотреть на ножи, кинжалы и прочее. Потом зашел в лавку Джино Нуцци, купил себе самшитовую палочницу с дымными палочками и огнекамешком. А потом пошел в «Лавровишню».
Парикмахершей там оказалась очень милая сеньора с очевидными признаками четверти тилвит-тегской крови – невысокая, с золотистыми кудрями и очень выразительными золотисто-зелеными глазами. Помогала ей девушка, очень на нее похожая, но более высокая и крепкая, видимо, дочка. Они вдвоем быстро привели в порядок волосы паладина, и занялись лицом, руками и ногтями.
В «Лавровишне» Манзони его и нашел, прямо на пороге столкнулся:
– О, наконец-то догнал тебя. Рано же ты упорхнул из казарм, – усмехнулся старший паладин и внимательно оглядел ученика с головы до ног. Удовлетворенно кивнул:
– Надумал собой заняться? Молодец. Хорошо выглядишь. Оно и правильно – паладин и должен хорошо выглядеть во всех отношениях. Особенно если его боги красотой не обделили, как тебя. Ну, пошли.
– Куда? – опешил Оливио.
– К мачехе твоей. Я же обещал ей рассказать, – Джудо быстро пошел по улице, и Оливио еле приноровился к его размашистому шагу, пошел рядом. – Ну и мне твоя помощь некоторая требуется.