– Не составит, – согласился Джудо. – Но я же посвященный Матери, так что и это для меня тоже служение. Она даровала мне в довесок к моим сидским свойствам еще дар утешения. Он, кстати, не только на женщинах работает, просто в случае с женщинами мне намного проще, а сила воздействия этого дара – больше, а почему – сами понимаете.
Старшие паладины понимали, конечно. Кровавые сиды, в отличие от других высших фейри, никогда не предавались любовным утехам со своим полом.
Подал голос Кавалли:
– Ты говорил вчера о некой даме, что она нуждается в утешении. Полагаю, сегодня ты был у нее? И… что скажешь?
Вот тут Джудо помрачнел. Отражая его настроение, огненный пикси в камине сменил цвет с ярко-красного на тускло-багровый, а сам паладин сказал:
– Дело это не на один день, Андреа. Придется мне хорошенько постараться, потому как там все грустно. Ну вот чтоб ты понимал, насколько, так я скажу, что это мне первый раз встретилась красивая женщина, которая меня вполне очевидно желает, но при этом боится при мне раздеться и распустить волосы.
– Ого, – протянул Педро и с удивлением уставился на него. – А почему?
– Потому что она была пятнадцать лет замужем за ревнивым жестокосердным козлом, который ее к тому же бил и унижал. У нее до сих пор следы побоев остались…
Паладины охнули, а Ринальдо недоверчиво спросил:
– То есть… как? Бил? Пятнадцать лет? И она не пожаловалась архонтисе Матери?
На это ответил не Манзони, а Теодоро:
– Есть такие… гады, которые умеют себе подчинять безо всякой магии. Ломают что-то в человеке, чтобы власть получить. И куражатся потом в свое удовольствие и безнаказанно. Когда я служил храмовником в Аламо, мы там накрыли тайную секту таких… Они ухитрились так вот себе подчинить больше сотни человек, и мужчин и женщин, и те в свою очередь своих домашних подвергали тому же, а люди заявить боялись.
Манзони грустно сказал:
– В случае с моей дамой там без сектантства обошлось, просто муж ей попался такой… говнюк. Самовлюбленное жестокое ничтожество, которому непременно надо за счет близких самоутверждаться.
Ринальдо пробежался по струнам, вызвав пару резких аккордов, и сердито сказал:
– В старые времена у нас в Чаматлане за подобное родичи женщины такого бы непременно сволокли на алтарь демона Маакатля и поочередно вырвали б ему язык, яйца и печень. Сейчас-то мы уж, слава Пяти богам, старым демонам давно не поклоняемся, но обычай все равно остался, только без алтарей и демонов, да и печень с яйцами никто не вырывает, вместо того лупят плетью с колючками агавы до бесчувствия.
– Хороший обычай, – сказал Теодоро. – Хоть и жестокий.
Тут в дверь постучали, Ринальдо отложил лютню, встал и открыл. В гостиную заглянул паладин Габриэль, дежуривший сегодня на входе в паладинское крыло:
– А, сеньор Манзони, вы тут. Там к вашему ученику родственник явился, требует встречи. Спесивый такой, аж тошно… Вы просили непременно вас о таком извещать.
Джудо легко вскочил с кресла:
– Спасибо, Габриэль. Иди найди Оливио, пусть идет в приемную. И скажи ему обязательно, что я неподалеку буду. Это важно, не забудь.
В приемной паладинского корпуса обстановка была простая, даже, можно сказать, аскетическая: выложенный разноцветной керамической плиткой пол, пара деревянных диванчиков, обитых черной кожей с тиснеными на ней акантами, люстра с тремя светошарами под потолком, портреты нескольких прославленных в прошлом паладинов. И всё.
Разодетый в пух и прах граф Вальяверде смотрелся в этой обстановке крайне неуместно и почему-то глупо. Как павлин в соколятне. И Оливио, едва войдя в приемную, это сразу почувствовал, и ему стало смешно, да так, что он еле сдержался.
Граф стоял посреди приемной, с презрением глядя на скромную обстановку, особенно на портреты, и не сразу заметил появление Оливио. А тот и не привлекал к себе его внимания, просто стоял почти у дверей во внутренний коридор, скрестив руки на груди, и молча ждал, когда же дон Вальяверде его заметит. И никаких особенных чувств Оливио при этом не испытывал, просто мрачное любопытство.
Наконец дон Вальяверде соизволил к нему повернуться, изобразить на лице милостивую улыбочку и подойти к нему поближе, разведя руки в приветственном жесте:
– Как я рад тебя видеть, сынок!!!
Оливио даже не моргнул.
– Кончились твои мытарства, мой дорогой Оливио, – продолжал слащаво вещать дон Вальяверде, однако руки опустил и ближе подходить не стал. Несмотря на то, что на губах его играла доброжелательная улыбка, серые глаза оставались холодными и жесткими, и внимательно смотрели на Оливио. Тот спокойно смотрел в ответ, более того, призвал силу и попробовал зацепить отцовский взгляд.
– Ты, сынок, проявил большую силу воли, прямо как истинный Вальяверде, и доказал, что достоин нашего имени. Так и быть, я тебе всё прощаю, и ты можешь вернуться домой. Так что давай, собирайся, и поедем в Вальядино. Больше тебе не придется жить в казарме, более того, я не стану требовать, чтобы ты вернулся в Ийхос Дель Маре, раз уж тебе так не хочется последовать семейной традиции и послужить в королевском флоте...
Еле Оливио сдержался, чтоб при этих словах не схватиться за лоб. Давно ему не приходилось слышать столько чуши сразу. Вместо этого он даже не шелохнулся, только сказал спокойным и холодным голосом:
– Вы, дон Вальяверде, не туда пришли о прощении говорить. Вам бы эти речи вещать в семейном склепе, у могильной плиты Оливио. Ведь вы же сами публично объявили его мертвым.
Дон Вальяверде запнулся, улыбка его дрогнула, но он ее удержал, правда, от этого усилия она сделалась еще более фальшивой, чем раньше. Он рассмеялся:
– Ах, какая ерунда. Объявить тебя живым несложно. Заявим, что ты пропадал без вести, скажем, в паломничество против моей воли отправился, а потом вернулся и покаялся. А то позорное обстоятельство, что ты четыре года был паладином и жил здесь, среди бастардов и простонародья, никому знать и не обязательно. Тем более что теперь и обеты с тебя снимут без труда, ведь ты же единственный наследник. Таков закон.
Спокойствие Оливио дало трещину, и он почувствовал, что в сердце снова просыпается ярость. Еле сдерживаясь, он пустил силу на то, чтобы сильнее захватить взгляд дона Вальяверде и давить на него, и сказал:
– Вы отреклись от меня. Вам напомнить? Вот здесь, в этой приемной, на том же самом месте, где вы стоите сейчас, четыре года назад вы заявили, что я вам не сын и ваше имя носить недостоин. Это слышали другие. Этому есть свидетели. Вы тогда это трижды сказали. А потом вы заявили, что Оливио Вальяверде умер. Так что теперь вы ничего не можете мне приказывать и ничего не можете от меня требовать. Тем более требовать отказаться от моих обетов. Таков закон, дон Вальяверде. К тому же Оливио не единственный ваш сын.
– Ублюдок Джамино мне не сын!!! – рявкнул дон Вальяверде и было замахнулся, чтоб ударить Оливио, но сдержался. То ли вспомнил, как четыре года назад при такой же попытке старший паладин Манзони его с позором выставил, то ли Оливио слишком уж тяжело смотрел на него, то ли что еще…
– Вы сначала докажите, что он не ваш сын, – все еще спокойно сказал Оливио, но ярость уже плескалась в его глазах, и, похоже, что дон Вальяверде ее увидел. Может, потому и не рискнул его ударить. – По закону голословное обвинение ничего не значит без доказательств. К тому же у вас еще есть Стансо, сын от сеньоры Эрмины Канелли.
Упоминание Стансо и его матери напугало дона Вальяверде – он и предположить не мог, что Оливио может о таком узнать. Страх окончательно сорвал маску доброжелательности, и дон Вальяверде взорвался и понес околесицу:
– Ты, ты, неблагодарный гаденыш!!! Кестальское отродье!!! Посмел пренебречь мной, моим домом!!! Да я тебе не позволю!!! Сейчас же пойду к королю и потребую, чтобы с тебя твои дурацкие обеты сняли!!! Ты у меня еще попляшешь!!! Ты вернешься в Кастель Вальяверде и будешь делать, что я тебе скажу! Я из тебя выбью эту твою кестальскую гордовитую придурь, как я ее из твоей мамаши выбил!
Оливио все-таки выпустил часть ярости, через взгляд. Дон Вальяверде, ощутив это как резкий удар холодного ветра в лицо, замолчал и отшатнулся, и теперь уже испугался по-настоящему, увидев в глазах непокорного сына зеленое пламя. А Оливио медленно, негромко, но очень четко сказал:
– Вы навсегда утратили право на меня, когда сначала лишили меня матери, затем наследства, потом имени, а после того заявили, что я мертв. Вы сами освободили меня от любых обязательств по отношению к вам. Я вам ничего не должен. Это вы мне должны – за то, что вы делали с моей матерью, со мной, с моим братом и даже с моей мачехой. О, я вижу, вы удивлены? Да, я знаю, что вы свели мою мать в могилу, хотя я не могу этого доказать – но я это знаю. Теперь – знаю. Убирайтесь, и больше никогда не смейте что-либо от меня требовать – вы не имеете на это никакого права. Да, и можете не утруждать себя, выкрикивая проклятия и угрозы. Я паладин, на меня проклятия не действуют, а угрожать вы мне ничем не можете, у вас просто ничего не осталось. Так что прощайте, дон Вальяверде, и живите с этим, как хотите.
Оливио отпустил его взгляд, развернулся и вышел из приемной в коридор первого этажа, устало прислонился к стене. Дон Вальяверде ринулся за ним, но на пороге остановился, открыл было рот, но вдруг сник, как-то сразу выцвел, скукожился и медленно покинул приемную через вход для посетителей.
Когда за ним захлопнулась дверь, Оливио вздохнул с облегчением, оторвался от стены, прошел по коридору еще немного, и открыл дверь в гостиную младших паладинов.
Там никого не было. Оливио потер, зажигая, светошар в простенке между окнами, подошел к окну, открыл раму и разжег дымную палочку. Руки слегка дрожали от пережитой вспышки ярости и вполне удачной попытки ее обуздать. Затянулся и медленно выпустил дым в окно.
В гостиную зашли Манзони и Робертино – они, как знал Оливио, сидели в караулке вместе с Габриэлем, на тот случай, если у дона Вальяверде совсем сорвет крышу, как неизящно выразился Манзони.