израильском суде, а правозащитники – арабы и евреи – собирали петиции и проводили акции протеста. Но от всех этих усилий было мало толку – земледельцы так и не получили доступ к своим участкам. Так было до тех пор, пока в дело не вмешался Рувен Голдберг. Это был удивительный человек. Многие считали его странным и даже сумасшедшим. Нормальные люди, сколько ни силились, никак не могли понять, зачем преуспевающий врач из Лондона вдруг оставил свою клинику и приехал в Израиль. Но ещё больше их шокировало то, что религиозный еврей, уважаемый раввин, помогал палестинцам.
Если его приезд в Израиль нормальные люди ещё как-то могли объяснить религиозным рвением, то стремление Рувена добиться справедливости для жителей оккупированных территорий казалось им явным признаком сумасшествия. Сам Рувен объяснял причину столь радикальных перемен в своей жизни просто:
– Моя жизнь и опыт врача привели меня к Богу.
До сорока лет Рувен был преуспевающим врачом и жил со своей семьёй в Лондоне. Хирург-ортопед, он прославился на весь мир своими уникальными операциями. За помощью или просто советом люди приезжали к нему в клинику со всех концов земли. Однако в сорок лет он вдруг начал читать Пятикнижие и посещать занятия в ешиве. Чуть позже он принялся за изучение иврита и арамейского, а затем еврейского религиозного права – Галахи. С тех пор всё своё свободное время Рувен посвящал изучению священных для иудеев книг Талмуда. Изучал он и труды Рамбама, Егуды Галеви и Раши. Теперь каждый день начинался и заканчивался для него молитвой. Молился он не только в синагоге, но и садясь за руль своей машины, дома, за столом, во время каждой трапезы, ложась ночью спать и вставая утром. Спустя несколько лет он сдал экзамен на даяна – раввинатского судью и вскоре после этого, оставив свою клинику в Лондоне, переселился в Израиль. Его уже взрослые сыновья со своими семьями остались в Лондоне, и в Израиль он перебрался со своей женой Хаввой. Поначалу он поселился в еврейском квартале Восточного Иерусалима, среди наиболее фанатичных религиозных евреев. Работал он в иерусалимской больнице Шива, где, как и раньше в Лондоне, продолжал оперировать. Ему предлагали высокие административные должности, но он отказался, довольствуясь высоким статусом врача-специалиста. Работы было много. Его пациентами часто были как солдаты израильской армии, так и палестинцы с территорий. Он никогда не делил своих больных на евреев и арабов и, как никто другой, хорошо был знаком с результатами бесконечного противостояния. Однажды к нему привезли отца и четырёх его дочерей, которые нуждались в срочной операции. Все они были ранены снарядом израильского танка. За несколько дней до этого палестинцы обстреляли наш патруль. Среди солдат были убитые и раненые. Тогда армейское командование решило провести «акцию возмездия». Наши части при поддержке танков и вертолётов вошли в сектор, при этом один из танков сразу же подорвался на фугасе. Жертв, к счастью, не было. Затем пехотные подразделения и танковый батальон, не встречая никакого сопротивления, подошли вплотную к крупному по нашим масштабам городу на самой границе сектора, но в город входить не стали. Указаний на этот счёт не было, и в ожидании приказа о продолжении или свёртывании операции подразделение заняло позиции прямо напротив города. Было совершенно тихо, палестинцы огня не открывали – то ли готовились к уличным боям в самом городе, то ли просто выжидали. Эта тишина ещё больше усиливала неопределённость, царившую вокруг. Видимо, чтобы избавиться от этой неопределённости, командир батальона отдал приказ командиру танка стрельнуть разок в сторону города. Не знаю, какими соображениями руководствовался командир подразделения, отдавший этот приказ, но снаряд угодил прямо в дом, где в это время находилась большая семья – родители и восемь их детей. Мать и трое её детей погибли на месте. Их собирали буквально по кускам. Ещё один ребенок умер по дороге в больницу. Отца и четырёх его дочерей доставили в больницу к Рувену. Всю ночь Рувен и его команда врачей боролись за жизнь оставшихся в живых членов семьи. Их удалось спасти, правда, самой младшей девочке, которой только исполнилось семь лет, пришлось ампутировать обе ноги. Эта трагедия потрясла Рувена, и после этого он стал совершенно другим. С тех пор его часто можно было увидеть в компании анархистов и левых активистов там, где летели камни, шипели газовые гранаты, свистели резиновые пули. Вместе с местными жителями он протестовал против строительства бетонного забора на палестинских землях или преграждал путь бульдозерам, пытавшимся снести дома в деревнях. Его несколько раз задерживали вместе с израильскими анархистами, но предъявить ему обвинение ни в полиции, ни в суде так и не решились. Кроме того, он выступал по всей стране с лекциями, рассказывая об истинном положении дел на оккупированных территориях. Вскоре он основал организацию с непривычным названием: «Раввины за справедливость». Главным направлением деятельности его организации было отстаивание в суде прав палестинцев перед израильской гражданской и военной администрацией. Он судился с государством по любым вопросам, начиная с отнятых армией у палестинских земледельцев земель и заканчивая арестами активистов из числа арабов и израильских левых. Именно он и его единомышленники пришли на помощь земледельцам деревни Бейт Джибрин, когда военная администрация отняла принадлежащие им участки земли.
Армейское начальство его побаивалось, хотя и старалось этого не показывать, а местные земледельцы относились к нему с глубоким почтением, почти с благоговением, как к древнему библейскому пророку. В нём и правда было что-то библейское. Исполинского роста, широкоплечий, лет пятидесяти, с густой чёрной бородой и смуглой кожей, он возвышался над любым собеседником как библейский царь Саул, будь то солдаты, местные земледельцы или представители военного командования. Взгляд его тёмно-карих глаз был суровым, как у судьи, и как будто прощупывал собеседника. Я ни разу не видел его улыбающимся, он был суров и немногословен, но если говорил, то казалось, что каждое его слово оставляет глубокий след в душе собеседника. Одевался он так, как одеваются ортодоксальные евреи – всегда одинаково: широкополая чёрная шляпа, всегда белая рубашка, строгий чёрный костюм и, такого же цвета, всегда до блеска вычищенные туфли. Из-за пояса его брюк выглядывали пучки нитей, какие носят все богобоязненные евреи в память о заповедях, которые Бог дал евреям через Моисея на горе Синай – все белые, по числу заповедей, и лишь одна голубая – в напоминание о том, что Бог един.
Рувен и его соратники долго судились с военной администрацией по поводу оливковой рощи, принадлежащей местным земледельцам. Когда их иски в мировой суд не были удовлетворены, Рувен добрался до Высшего суда справедливости (главной судебной инстанции страны) и там, наконец, добился решения, обязывающего военную администрацию не препятствовать земледельцам в сборе урожая. Суд обязал армейское командование не препятствовать жителям Бейт Джибрин в сборе урожая маслин, и военные уступили, выделив крестьянам на сбор урожая четыре дня. Для того, чтобы собрать весь урожай, требовался по меньшей мере месяц. И всё-таки это была победа. До сих пор никому ещё не удавалось оспорить решения армейского начальства. Армия чувствовала себя здесь полным хозяином и любые свои действия, в том числе и произвол, оправдывала военной необходимостью. Именно из-за военной необходимости временные армейские лагеря устраивались в оливковых рощах, на принадлежащих земледельцам участках. Именно из-за этой необходимости устанавливались блокпосты, перекрывавшие жителям деревень въезд и выезд в любом направлении, проводились рейды в деревни, аресты и снос жилых домов.
Получив наконец возможность собрать урожай, местные земледельцы всей деревней, от мала до велика, выстроившись в колонну, направились к своим оливкам нестройными рядами. К ним присоединились израильские анархисты, которые приехали помочь местным земледельцам в сборе урожая. Был здесь и Рувен со своей женой. Вместе со старейшинами деревни Рувен и его жена возглавили шествие. Мы могли наблюдать это шествие из своего палаточного лагеря, раскинувшегося на холме как раз напротив оливковой рощи. Было что-то торжественное в этом шествии и радостное в работе людей. Работа кипела вовсю с раннего утра. Я наблюдал в бинокль за этой сценой и не мог оторвать взгляд от происходящего. Я мог видеть мельчайшие подробности обычного, казалось бы, для этих мест события. Может быть, непосвящённому всё происходящее и показалось бы чем-то вроде местной экзотики, не более того. Но я-то хорошо знал, сколько борьбы предшествовало этому дню. До сих пор я видел лишь осиротевшие маслины, превращённые в армейский лагерь. Вроде бы маслины как маслины… Но было что-то неестественное и уродливое в этой одичавшей масличной роще. Она выглядела как-то безжизненно… Впрочем, может быть, это лишь моё субъективное восприятие. Но сейчас казалось, что роща ожила. Под деревьями земледельцы расстелили что-то вроде широких покрывал, на которые сыпались от лёгких постукиваний спелые плоды. Те, у кого было ещё достаточно сил, собирали маслины вручную – для нежных плодов это лучше всего. Тут же, в тени деревьев, прямо на земле, несколько пожилых женщин и девочек от семи до одиннадцати лет перебирали собранные плоды, отделяя спелые от перезрелых или порченных. Самой старшей из женщин, с круглым добрым лицом и большими тёмно-карими глазами, было на вид лет семьдесят пять, а может, и все восемьдесят. Её привычные к работе, загорелые морщинистые ладони напоминали в этот момент руки музыканта, так быстро и умело она перебирала спелые оливки. Женщины почти не говорили между собой, вытянув загорелые ноги с босыми ступнями, они были целиком поглощены работой. Несколько юношей суетились, аккуратно укладывая собранные оливки в кузов легковушки. Была здесь и телега, запряжённая ослицей, на которой тоже возили собранные плоды. В ожидании, когда телега будет загружена, ослица щипала травку, всем своим видом выражая долготерпение. Как только кузов или телега заполнялись, кто-нибудь из жителей тут же отвозил драгоценный груз в деревню, где из собранных маслин сразу же начинали делать масло или солить. После разгрузки шофёр сразу же возвращался обратно. Торопились все. Как только спелый плод покинул оливковую ветвь, дорога каждая секунда. Чуть промедлишь – и вот уже драгоценный плод безвозвратно потерян. Нежные плоды маслин погибают и уже никогда не дадут масла и не окажутся на семейном столе.