ь», – ответил Штерн. «Помочь избавиться от сумасшествия?» – спросил дядя. – Вы считаете, что я сошел с ума?» «Кого считать сумасшедшим, а кого здоровым? – уставившись на него своими большими серо-голубыми глазами на выкате, ответил вопросом на вопрос доктор Штерн. – Вы, например, можете сказать?» «Нет», – ответил дядя. «Вот и я в раздумьях, – задумчиво сказал старичок. – Сумасшествие – это совсем другой вопрос, на который мы с вами вряд ли сможем ответить. Но все мы были там…» – продолжал он. «Где там?» – спросил дядя Йосиф. «В аду, – просто ответил этот странный человек. – То, что вы называете сумасшествием, это на самом деле ад. Но дело в том, что одни из нас возвращаются из ада и живут дальше. А другие – остаются там навсегда. Вам нужно решить для себя, где будете вы.» «Разве это зависит от меня?» – удивился он. «Безусловно! – сказал старик, как будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. – Выбор всегда за вами. В зависимости от того, чего вы желаете больше – жить в реальном мире или в своём собственном, который вы придумали себе.» «Что значит придумал?! – встрепенулся дядя. – Вы считаете, что ничего не было, что всё это моя выдумка?!» «Давайте подойдём к этому вопросу по другому, – примиряюще сказал доктор, – и поговорим о том, что мешает вам жить». «Мне мешает то, что я сделал и теперь уже не могу исправить.» «Это и есть сумасшествие – жить прошлым», – сказал доктор. «А как можно жить без прошлого?» «Очень просто – оставить прошлое прошлому и жить настоящим.» «У вас получилось?» «Вполне, иначе я бы сейчас с вами не разговаривал. Видите ли, – продолжал доктор, – можно, конечно, без конца рыться в прошлом, отыскивая корни вашей… – он запнулся и после некоторой заминки поправился, – вашего состояния. Но не проще ли глубоко-глубоко зарыть эти корни и просто жить?» «Жить без прошлого?» – удивился дядя. «А что такое ваше прошлое? – с вызовом спросил доктор. – То, что вы совершили? А где свидетели, где жертвы, кто об этом вообще знает и помнит кроме вас?! – всё больше распаляясь и срываясь на крик, говорил доктор. – А если нет свидетелей и уже давно нет жертв, то всё существует только в вашей фантазии!» «Возможно, свидетели есть», – возразил дядя. «Есть?! – снова с вызовом сказал доктор. – Тогда почему они все молчат?! А я вам скажу почему! – с торжествующей улыбкой воскликнул доктор, – потому, что им всё это не нужно и это только ваша фантазия! – с победоносным видом заключил он. –Запомните, – продолжал он уже тоном ментора, – нет ни бога, ни дьявола… Только вы и всё, что вы себе навыдумываете. Я знаю это очень хорошо. Есть только жизнь и смерть, и ничего больше! Человек сам себе и судья, и прокурор, и адвокат. Вам нравится себя судить? Или вам нравится играть роль адвоката? А может, вы снова хотите почувствовать себя в роли бога?! Вам ведь понравилась роль бога, и вы хотите вернуться обратно в ад, чтобы там продолжать играть роль бога?! Признайтесь!» – доктор весь покрылся испариной, его глаза сделались совершенно безумными. «Хорошо, с прошлым всё ясно, – успокоил дядя доктора, – но как быть с настоящим?» «А что с настоящим?» – удивился доктор. «Я, например, никак не могу понять, кто я?» «То есть как?» «Так, – ответил дядя, – я смотрю на себя в зеркало и вижу там кого-то другого, например несчастного, перепуганного ребёнка, каким был когда-то в детстве, или опустившегося, небритого человека, или… И я уже не понимаю, где роли, которые я играю в этой жизни, а где я сам». «Мы все играем роли», – возразил доктор Штерн. «Вот именно, мы все играем роли, но при этом есть ещё наша собственная личность, которая не меняется, даже когда мы играем роль». «Вы уверены?» – с ехидством спросил Штерн. «Уверен», – ответил дядя Йосиф. «А я вот не уверен, – сказал доктор, – человек – это то, чем он себя ощущает». «Вот у меня и нет этого ощущения, я как будто умер». «Не только вы», – уже серьёзно сказал доктор. «То есть?» – недоуменно переспросил дядя. «Большинство людей, живущих на земле, вовсе не думают о том, где они сами, а где те роли, которые они играют. И это правильно, потому что когда человек пытается разглядеть в себе самом больше, чем ему дано видеть, он начинает сходить с ума. Это всё тот же поиск корней, которые вместо того, чтобы тащить из земли, лучше поглубже зарыть в землю. Роль, маска вместо лица – они защищают нас и позволяют жить. Без этой маски человек не может жить точно так же, как не может жить без кожи». «Вы предлагаете мне жить с маской вместо лица?» «Да, именно это я вам и предлагаю. Иначе вы вернётесь в ад, из которого так мечтаете вырваться. А маску мы вам подберём, – уверенно пообещал доктор, – на все случаи жизни». «Хорошо, – согласился Йосиф, – это всё равно как протез, только для души». «Да, вы правы, – вздохнул доктор. – Поезжайте отдохните, вы теперь человек свободный, а вашей пенсии вам вполне хватит, чтобы жить так, как вы пожелаете». Он последовал рекомендациям доктора Штерна и уехал на Север. Находясь на природе, человек воспринимает всё и думает совсем не так, как тогда, когда находится среди других людей. Многие обиды, печали, амбиции теряют смысл на фоне природы. Тебе просто хочется жить, наслаждаясь жизнью и плюнуть на всё. «Хватит! – решил он для себя, решил всё забыть. – Хватит!» «Свидетелей нет, – снова вспомнил он слова профессора, – всё существует только в вашем воображении». «Каждый человек сам себе и обвинитель, и адвокат, и судья», – сам себе повторял он слова доктора. «Я не собираюсь себя судить!» Он убеждал себя в этом, но никак не мог избавиться от ощущения, что это не его, а чьи-то чужие мысли, которые ему как будто кто-то нашёптывает, а он лишь соглашается с ними, потому что от этого ему легче. Глядя на озеро и покрытые лесами горы, он как будто совершенно успокоился и больше уже не думал об убитых им людях. Два дня ему это удавалось. Большую часть своего времени он проводил либо на озере, либо путешествуя по окрестным горам. Но вдруг, сидя в одном из местных кафе, он явственно увидел убитую им женщину, которая пыталась собою закрыть от пуль свою дочь и внутри у него всё похолодело. «Ешь, наслаждаешься жизнью? – спросила женщина, глядя на него своими огромными глазами. Он явственно слышал её голос. – А я мертва. Ты всех нас убил!» Кусок мяса вдруг застрял у него в горле, и он стал задыхаться. Он судорожно схватился за горло, будто пытаясь освободиться. На помощь ему бросились хозяин кафе и его дочь. Вызванные ими врачи скорой помощи откачали дядю. Вернувшись, он узнал, что доктор Штерн застрелился в собственном кабинете. Это произошло под вечер, когда доктор закончил приём пациентов. В тот день он вёл себя как обычно, на работу в клинику пришёл как обычно гладко выбритым в тщательно отглаженной одежде и даже шутил с персоналом. Единственным необычным в поведении доктора в тот день было то, что он не пошёл обедать в столовую для персонала, хотя делал это всегда, появляясь в столовой ровно в два часа дня. Смерть доктора разрушила все попытки дяди соорудить протез для своей души. Выйдя из клиники, он пытался найти убежище в религии и поступил в ешиву. Но, проучившись там год, вскоре бросил ешиву. «В священных книгах есть всё, кроме ответа на мой вопрос», – говорил он мне потом. Он и со священником в Церкви говорил, каялся в грехах, жаловался, что мучают его кошмары.
– А почему именно в Церковь, почему не в мечеть? – удивился я.
– В мечеть он не заходил, потому что там на полу была кровь. В той мечети во время боя погибло много людей… Потом мечеть долгое время была закрыта, а следы крови остались и дядя обходил её стороной.
– И что священник ему сказал? – спросил я.
В ответ тётя горько усмехнулась:
– Ты думаешь, что это так легко – исповедоваться в грехах?! В некоторых своих грехах человек не покается даже под пытками, потому что иной грех для него страшнее самой пытки. Человеку легче выдать своих, чем признаться в собственных злодеяниях самому себе! Дядя сказал священнику, что был жесток с людьми, на что священник ответил ему, что для того, чтобы исправить содеянное им зло, он должен поступать теперь наоборот, то есть творить добро. Но когда он рассказал ему всё как было, священник отказался отпускать ему грехи. «Есть смертный грех, который убивает душу, – сказал ему священник, – и этот грех может простить только Господь. Молитесь Ему и просите у Него». Может быть, другой священник и сказал бы ему что-то другое, но дядя после этого разуверился окончательно и с тех пор не хотел говорить ни со священниками, ни с психотерапевтами. Единственным лечением для него были лекарства, которые забивали его душевную боль. Это было страшно: сначала ему кололи препараты, от которых он переставал кричать по ночам, но превращался в подобие скотины. Он совершенно не реагировал, если к нему обращались с вопросами и целыми днями сидел неподвижно или лежал на кровати, свернувшись калачиком, как эмбрион, или делал вид, что спит. Потом его начинали выводить из этого состояния, и у него как будто появлялась надежда. Иногда ему удавалось самому выйти из этого бездушного состояния. Это происходило, когда он смотрел на себя в зеркало. Тогда он вдруг начинал плакать и плакал как-то очень жалобно. После этого он ненадолго приходил в себя и первое, что он пытался сделать, это убежать от себя.
– Убежать от себя?
– Да, он менял фамилии, переезжал из одного города в другой, всё искал место, где его никто не знает. В самый первый раз, когда он впервые вышел из клиники, он отправился к моему отцу и поделился с ним своими переживаниями. Отец знал о болезни брата и сторонился Йосифа, как будто его недуг был заразным. Поначалу они оба старались обходить острые углы, но в конце концов они затронули больную для обоих тему – того июля. «Я всё помню, и у меня нет нужды забывать, – сказал тогда отец своему брату. – Я не только не стыжусь своего прошлого, я им горжусь. Люди выдумывают мораль и Бога либо для того, чтобы обмануть других, либо для того, чтобы обмануть себя. На самом же деле, жизнь – это то, что ты сумеешь взять от неё. И вот что я тебе ещё скажу Йосиф, – сказал отец, – чтобы быть злодеем, нужно не меньше мужества, чем для того, чтобы быть праведником! В этой жизни или ты, или тебя! Или мы, или они!» «Ты меня не убедил», – сухо ответил дядя и уехал. Больше с той поры они не виделись… Он много всего перепробовал. Пытался писать книгу, но жаловался, что мысли у него путаются и он всё время «буксует» на одном месте. Иногда, чтобы успокоиться, он что-то рисовал на клочках бумаги. У него здорово получалось, и тогда я попросила его нарисовать что-то для меня. С тех пор рисунки стали для него главным лекарством. «Я чувствую себя живым только когда рисую, – говорил он мне, – Только в рисунке я человек». Пожалуй, это и было его настоящим лицом.