– Может, он и не был вовсе сумасшедшим? – спросил я.
– Он не был сумасшедшим, – твёрдо сказала тетя. – Он был душевнобольным. Когда ты убиваешь других, ты убиваешь себя. Он узнал об этом слишком поздно.
– Тебя не пугало общение с ним? – спросил я.
Тётя усмехнулась:
– Это моя профессия. Но дело не только и не столько в этом. Каждому человеку, даже если он убийца, нужен кто-то, кто просто выслушает его и если не примет, то хотя бы поймёт.
– Ты уверена, что он покончил собой?
В ответ она пожала плечами.
– Он не подходил к воде с того самого дня, когда, спасаясь от полицаев, плыл через реку, а они стреляли ему вслед и потом топили, когда он пытался выбраться на берег. А тут он вдруг в середине января поплыл в открытое море. Умер он от инфаркта, а не от того, что захлебнулся. Это показало вскрытие. А ты знаешь, что он написал в своей предсмертной записке?
Я вопросительно посмотрел на тётю.
– Жаль, что я не стал художником.
– И всё?
– И всё.
Мы ещё немного посидели, а потом я отвёз Мирьям домой.
Спор
Менаше Азулай был из тех людей, о которых окружающие – кто с восхищением, а кто с завистью – говорят: «Он сделал себя сам».
Сын эмигрантов из Ливии, прибывших в Израиль с несколькими чемоданами и кучей детей мал мала меньше, Менаше хорошо знал, что такое нужда. Его детство прошло в палатке посреди Пустыни, где правительство поселило семью Менаше вместе с другими эмигрантами из Северной Африки.
Будучи ещё совсем ребёнком, он выстаивал огромные очереди за водой. Воду привозили в палаточный городок в больших цистернах, и обитатели палаток выстраивались в длинную очередь, чтобы набрать ведро воды.
Главной мечтой каждого эмигранта был караван – вагончик, в который перебирались из палаток счастливчики. По сравнению с палаткой, караван казался дворцом. Это было пределом мечтаний обитателей палаточного городка. О большем здесь никто и не мечтал.
Едва ли кто-то здесь мог тогда предположить, даже в самых смелых своих фантазиях, что сын неграмотных, нищих эмигрантов из Ливии через каких-нибудь двадцать лет станет одним из самых богатых и могущественных людей в стране.
Менаше и четверо его братьев сделали головокружительную карьеру и смотрели теперь на весь мир как на поверженную, некогда неприступную крепость.
Менаше чувствовал себя царём и богом, потому что всё вокруг напоминало ему ежесекундно о его триумфе над судьбой. Он наслаждался собственным могуществом и величием. Именно благодаря ему Пустыня покрылась современными дорогами, а на месте арабских деревень выросли новые, современные кварталы города.
Но радость от триумфа горчила. Одной из главных причин, по которым Менаше испытывал горечь, были его собственные дети. Он никогда не забывал о своём суровом детстве и своих сыновей всегда баловал как мог. Но, когда сыновья подросли, он с горечью заметил, что у них нет ни его хватки, ни талантов, ни, главное, терпения. Этих качеств не было ни у одного из троих сыновей Менаше. Единственным, что интересовало его сыновей в этой жизни, были развлечения и дорогие игрушки в виде машин, самолётов и яхт.
Суровый и бескомпромиссный по жизни, Менаше ни в чём не мог отказать своим детям, хотя и ворчал постоянно по поводу их несерьёзного отношения к жизни.
Старшему сыну Менаше, Орену, уже минуло тридцать, но он никак не мог одолеть учёбу в колледже. Уже почти десять лет он менял колледжи и ни на чём не мог остановиться. Ему не нравилась ни одна профессия. Менаше взял его к себе, сразу на большую должность в строительной компании. Официально Орен был руководителем крупного строительного проекта в окрестностях Иерусалима. Собственно, и руководить сыну было не нужно. Всем руководил его отец. Просто Менаше нужен был надёжный помощник, которому бы он мог доверять как себе. Но помощник из Орена не получился. К поручениям отца он относился несерьёзно. Сын был доволен высокой зарплатой, а к работе относился как к одолжению, которое он делал отцу.
Младшие братья Орена мало чем отличались от старшего брата.
– Нет у меня наследников, – с горечью говорил Менаше брату, когда им доводилось видеться. Он часто с грустью и тревогой думал о судьбе своих детей. Удержат ли они созданную им империю? А если не удержат, тогда для чего всё это было нужно – годы лишений и тяжёлого труда?!.. И он надеялся, что если не дети, то хоть внуки будут достойными продолжателями дела своего деда. Поэтому постоянно требовал от сыновей, чтобы те женились наконец. Но сыновья жили своей жизнью и ворчанье старика воспринимали со снисходительной усмешкой.
Другой причиной, отравлявшей жизнь Менаше, были арабы и археологи.
Во время строительства дороги, которое он вёл вблизи крупной арабской деревни в пригородах Иерусалима, Менаше неожиданно столкнулся с отчаянным сопротивлением местных жителей – арабов, которые считали эти земли своими.
Молодёжь деревни была настроена решительно. Ещё в самом начале строительства, когда Менаше только перевёз на участок строительную технику и установил ограждения, молодёжь из арабской деревни окружила строительный участок, не пропуская ни технику, ни рабочих. Понадобилось вмешательство полиции и пограничной стражи, чтобы усмирить арабскую молодёжь.
Однако на этом противостояние не закончилось, и когда бульдозеры Менаше попытались смести оливковую рощу, принадлежавшую жителям деревни, в ту же ночь два из пяти его бульдозеров запылали вместе со складами для стройматериалов. Сторожившие участок охранники в ужасе бежали. Менаше был в ярости, полиция провела аресты среди жителей деревни, но противостояние на этом не закончилось. Жители деревни обратились в суд, требуя вернуть им захваченную Менаше землю. Они отказывались от предложенной компенсации и требовали свои земли обратно. Менаше задействовал своих адвокатов и добился нужного ему решения в мировом суде. Но жители деревни на этом не успокоились и через адвокатов правозащитной организации подали апелляцию в высший суд справедливости. Пока вопрос рассматривался в этой высшей судебной инстанции, строительство было заморожено, и Менаше был зол от собственного бессилия.
Вдобавок ко всем его бедам, на том участке строительства, где работы шли полным ходом, вдруг были обнаружены какие-то древности. Из-за этого строительство было остановлено, и теперь здесь работали археологи под предводительством похожего на Санта-Клауса профессора из иерусалимского университета.
Звали профессора Шимон. Это был высокий мужчина, до ушей заросший густой рыжей, как у Карабаса, бородой, с розовым лицом и говоривший на иврите с сильным американским акцентом.
Шимон с юных лет был помешан на идее найти Первый Храм. Этой мечте он подчинил всю свою жизнь. Начав своё обучение в Нью-Йорке, он в двадцатилетнем возрасте переехал в Израиль и здесь продолжил свою учёбу в Иерусалимском университете. В Иерусалиме он закончил первую степень, защитил вторую и к тридцати годам был уже доктором. Затем на деньги американских спонсоров он создал Центр библейской археологии при университете, который и возглавлял до сих пор, большую часть года занимаясь поисками Храма.
Шимон был фанатиком своего дела, и поиски Храма превратились для него в навязчивую идею, так что он в конце концов пытался найти следы Первого Храма в каждом черепке. Об этой его страсти знали все. Кто-то над ним посмеивался, а кто-то боготворил. Успех профессора мог бы стать серьёзным козырем в руках пытавшихся обосновать притязания евреев на Святую Землю. Но пока Шимону не везло. К подрядчику он относился снисходительно – никто не имел права вмешиваться в работу Шимона, кроме присутствовавшего здесь же Зоара, молодого человека лет тридцати с густой чёрной бородой и круглыми тёмно-карими глазами.
Это был ученик ешивы, который по законам государства Израиль обязан был наблюдать за раскопками и немедленно остановить работу археологов, дабы не были осквернены вмешательством живых останки умерших, если таковые вдруг будут найдены.
Голову Зоара покрывала чёрная кипа, из под которой торчали вьющиеся волосы, а по вискам вились пейсы. Одет он был в белую рубашку с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом и чёрные брюки, из которых по бокам торчали кисточки, символизировавшие заповеди, данные Богом евреям на горе Синай.
Зоар всё время держался как бы в стороне, но в то же время всегда был поблизости от археологов и неусыпно следил за их работой, отвлекаясь лишь на молитву. Он, как и Менаше, тоже был совершенно равнодушен к мечтам профессора. Главным доказательством того, что эта земля принадлежит евреям, для него была Тора. В ней Господь завещал эту землю евреям. Значит, эта земля принадлежит евреям. Какие ещё нужны доказательства?!..
Менаше смотрел на археологов как на избалованных бездельников, не знающих чем себя занять. Что толку копаться в том, что было тысячи, а возможно, и миллионы лет назад?.. Нужно жить сегодняшним днём, а для этого необходимо строить, продавать и снова строить, чтобы снова продавать. Такова жизнь, которую он, Менаше, создал, и именно такая жизнь ему нравилась.
На арабов же Менаше смотрел с нескрываемым презрением, как на существ ни к чему не способных, как на досадное препятствие на пути своих грандиозных планов. Впрочем, так он смотрел на каждого, кто не добился такого же успеха, как он, или чего-то ещё большего, к чему сам Менаше пока только стремился.
Менаше считал себя солью земли и презирал всех, кто был беднее или менее удачлив, чем он сам. Археологи же и арабы сидели у него как заноза в пятке, мешая его стремительному движению по жизни – всё время вперёд, всё время вверх. Он ненавидел и презирал их всех, и прежде всего этих высокомерных выскочек из элитных районов Тель-Авива, вроде Шимона и его помощников, возомнивших себя аристократами и живущих благодаря труду таких, как он. Он глубоко презирал и ненавидел работавших на него арабов, которые, по его глубокому убеждению, годились лишь для того, чтобы использовать их на самых грязных и тяжёлых работах. Он с неприязнью относился к набожным евреям, один из которых сейчас следил за раскопками, считая их не меньшими паразитами, чем археологи, и терпеть не мог «русских», в которых видел лишь алкашей и дешёвых шлюх. Может быть, поэтому взгляд его больших карих глаз всегда выражал недовольство и брезгливость. Выражение его лица менялось лишь тогда, когда он видел своих детей, появлявшихся на работе у отца иногда по несколько раз за день. Чаще всего им нужны были деньги, а иногда – вмешательство отца в какие-либо дела, с которыми они не могли самостоятельно справиться. При взгляде на сыновей глаза Менаше наполнялись нежностью и восторгом. Но стоило ему перевести взгляд на рабочих-арабов, новых иммигрантов, набожных евреев или ненавистных ему археологов, как глаза его снова наполнялись злобой и презрением. Время от времени Менаше приезжал на строительный участок и, подойдя к месту, где велись раскопки, презрительно бросал Шимону: