— Пусть они не поймут, но хотя бы будут слушать и чуть—чуть отвлекутся от мыслей о пище: мне просто страшно поворачиваться к ним спиной, когда в руках у меня еда.
— Хорошо, давайте попробуем. Несите Библию, а я пока посторожу вашу кухню.
Дженни принесла Библию, и доктор начал читать вслух. Поначалу никто из поморников его не слушал. Потом спокойный голос доктора и размеренное чтение начали на них действовать: острый голодный блеск в глазах стал затухать, напряженность сходить с лиц; один за другим поморники опускались на песок и засыпали. Наконец уснули все. Доктор Вергеланн опустил книгу — теперь и они с Дженни могли передохнуть.
К полудню вернулись с лова Ланселот и его команда, их тоже накормили ухой. Поев и отдохнув, они снова ушли на добычу: с другой стороны мыса Якоб обнаружил заросли морской капусты. А оставшимся у костра теперь читала Дженни.
К концу дня поморники—добытчики падали от усталости, а их женщины готовили на костре варево из пойманной ими рыбы и водорослей.
Пилигримы переночевали на катамаране, выставив на всякий случай часовых. Дежурили по очереди доктор и Хольгер с его тонким слухом, но все было спокойно до самого утра.
Утром прощались с поморниками. Один из обученных пилигримами рыбаков подошел к Ланселоту и спросил:
— Кого нам благодарить, друг? Скажи свое имя.
— Благодари Иисуса Христа, — пошутил Ланселот.
Уходя в море, пилигримы оставили поморникам, кроме сети и ловушек, один из котлов, несколько мисок, соль и коробку спичек, наказав беречь огонь. А еще они велели им хорошенько спрятать подарки и ни в коем случае не говорить о них контрабандистам и вообще чужакам. Когда они отчалили, поморники еще долго стояли на берегу и махали им вслед.
— Вот ты и накормила голодных пятью рыбами, Дженни, — сказал Ланселот.
— Нет, это чудо сотворил ты, мой Ланселот, — ответила она, глядя на него сияющими глазами.
Пилигримы вошли в воды бывшего Ла—Манша. Дул легкий ветерок, шли под парусом. Хольгер, как обычно, перебирал струны гитары, Дженни слушала Хольгера и приглядывала за обедом. Доктор Вергеланн с Якобом сидели за столом, и доктор обучал Якоба первым премудростям шахматной игры. Одновременно они вели беседу.
— Удивительно складывается наше паломничество, не правда ли, Якоб? Кругом беда и разруха, а мы будто на маленьком островке какой—то забытой допотопной жизни. Никаких тебе персоников, а вместо них — живое общение с приятными людьми. Мы читаем Библию и свободно беседуем друг с другом на любые темы, дышим свежим морским воздухом и едим пищу, приготовленную заботливыми женскими руками из натуральных продуктов.
— Продуктов могло бы быть побольше, — заметил Якоб. — Их у вас и было бы больше, если бы вы не брали на борт пассажиров и не кормили голодных. Милосердие — это такая роскошь в наши времена!
— Не знаю, как у вас в Дании, но у нас в Скандинавии если кто—то пытается помочь ближнему, на него смотрят с подозрением.
— У нас то же самое. А теперь, после нападения русских, стало еще хуже. Люди озверели.
— Человек человеку волк.
— Скажете тоже — волк! Где это вы видели таких волков? В нашем городе еще остался мэр. Все власть имущие удрали к Мессу в Иерусалим, а он остался и помогает горожанам как может. Так вот он говорит, что прежде отношения между людьми определялись поговоркой "Человек человеку бревно", а теперешние — "Человек человеку мутант".
— Мы встретили вашего мэра и даже разговаривали с ним. Я думаю, что ваш мэр верит не в Месса, а в Христа.
— Во всяком случае, он верил в Него прежде. Мальчиком я ходил в церковь на богослужения и хорошо помню, что тогда наш будущий мэр, еще совсем молодой человек, играл в нашей церкви на органе. По том он, как все, принял печать Мессии, а церковь нашу взорвали экологисты.
— Мне думается, что теперь ваш мэр вернулся к вере.
— Почему вы так думаете?
— Да потому что где же иначе почерпнуть сил доброму человеку, если не в молитве?
— Боюсь только, жить этому доброму человеку осталось недолго.
— Он чем—то болен?
— Сердце. А еще знакомый вам Косой Мартин люто ненавидит его за то, что мэр не признает его власти над городом. Кто—то не выдержит первым — сердце мэра или Мартин.
— Как это грустно!
— Еще бы. На свете становится все меньше и меньше хороших людей. Кстати, о хороших людях: мне пора сменить нашего Ланса у руля.
Они прошли Дуврский пролив и вышли в Ла—Маншское море.
— О чем грустит мой король? — спросил Ланселот, подойдя к Дженни, одиноко сидевшей возле будки на корме.
— Где—то там, на севере, моя Шотландия.
— Скучаешь по ней?
— Нет, но волнуюсь за отца и братьев, и мне жаль мою мать. Конечно, она всегда вела себя так, будто она к нам совершенно равнодушна. За всю жизнь она, кажется, ни разу меня не поцеловала. Но если братья и отец погибли, то она потеряла разом всю свою семью.
— Когда у меня будет шхуна, мы сходим на ней на остров Иона и навестим твою мать. А если она захочет, возьмем ее к себе жить.
— Ох, сэр мой Ланселот, где только ты находишь всегда самые правильные слова, чтобы утешить меня?
— Я их мастерю, Дженни, я же мастер на все руки.
— Знаешь, Ланс, я, наверное, все—таки сентиментальна: вот навернулись на глаза слезы, и мне мерещится сквозь них большой цветок чертополоха — там, у горизонта.
— А там и вправду плывет что—то розовое. Это, скорее всего, какой—нибудь мусор, принесенный течением с затонувших "Титаников".
Патти стоял возле камбуза и понуро жевал подвешенный к мачте ракитовый веник. Вдруг он насторожился, поднял голову, поглядел на север и оглушительно закричал.
— И серому другу чертополох мерещится? — удивился Ланселот.
— Смотри, Ланс! Цветок поднялся над водой и раскачивается! Теперь он больше похож на розовый лотос, чем на чертополох. Что это там может быть такое?
— Якоб! Возьми бинокль и взгляни, что это там на севере? — крикнул Ланселот.
— Это белая шлюпка, а в ней — этого не может быть, но я это вижу! — нарядная девушка в голубом платье под розовым зонтиком. Идем туда?
— Конечно!
Якоб повернул катамаран на север. Вскоре "Мерлин" приблизился к шлюпке. Прелестная издали картинка вблизи обернулась довольно печальным зрелищем: в белой шлюпке без весел находились двое — девочка с зонтиком и женщина. Женщина лежала на дне, укрытая чем—то белым. Девочка, строго выпрямившись, сидела на скамье шлюпки и держала в левой руке розовый зонт, стараясь, чтобы тень от него падала на голову женщины. Одета она была в голубое шелковое платье, изрядно помятое, разорванное на правом плече и выпачканное чем—то темным, может быть, кровью.
— Как поживаете, господа? — вежливо обратилась девочка к пилигримам, отводя зон тик, чтобы лучше их видеть.
— Вы что, потерпели кораблекрушение?
— Да. Наш "Титаник" затонул, а мы с мамой спаслись в шлюпке. Моя мама — леди Патриция Мэнсфильд, жена адмирала британского флота, а я — Эйлин Мэнсфильд.
— Поднимайся скорее на борт, Эйлин, — сказал Якоб, хватаясь за борт шлюпки и притягивая ее к борту катамарана. — Давай руку!
— О нет, давайте сначала поднимем на палубу мою маму. Она не очень хорошо себя чувствует.
— А жива ли женщина? — шепнула Ланселоту Дженни.
Доктор с помощью Якоба спустился в шлюпку и откинул с лица женщины белый плащ, которым она был а укрыта.
— Женщина без сознания, — сказал он. — Но никаких ранений я пока не вижу.
— Мама не ранена, она просто потеряла много сил, — подтвердила девочка.
— Якоб, помогите мне поднять женщину на борт, — попросил доктор.
Он осторожно поднял леди Патрицию на борт катамарана, где ее принял и уложил на палубу Якоб. Только тогда Эйлин, аккуратно сложив свой зонтик, тоже стала подниматься на борт, и тут доктор и все остальные увидели, что правая рука девочки почти не действует.
— А ну—ка, молодая леди, покажите мне вашу руку! — потребовал доктор.
Эйлин послушно спустила порванный рукав с плеча: вся ее рука выше локтя превратилась в один большой синяк.
— Что случилось с вашей рукой? — спросил доктор, осторожно ощупывая плечо девочки.
— Меня ударило о борт шлюпки, когда мы с мамой в нее забирались.
— Так вас не спустили в шлюпке с борта "Титаника"?
— Нет. Шлюпку мы подобрали уже далеко от "Титаника".
— Рука не сломана, но трещина в кости не исключается — удар был очень силен. Такой кровоподтек! Идемте в каюту, Эйлин, я наложу вам повязку.
— Доктор, я могу еще потерпеть, помогите сначала моей маме.
Леди Патриция, лежавшая на палубе под охраной Дженни, вдруг открыла глаза и медленно проговорила:
— Эйлин, я слышу голоса, или это мне кажется?
— Нет, мамочка, тебе не кажется, — Эйлин опустилась на палубу рядом с матерью и нежно погладила ее по щеке, — нас подобрали какие—то добрые люди, и мы теперь у них на судне.
— Эти люди — джентльмены, Эйлин?
— О, да, мамочка, это очень приятные люди. С ними доктор и молодая леди.
— Я очень рада. Поблагодари их и извинись за меня: я хочу еще немного поспать, — и леди Патриция снова впала в забытье.
— Она все время вот так: скажет два слова и опять теряет сознание. Нельзя ли перенести ее куда—нибудь в тень? — спросила Эйлин,
— Конечно, можно, — кивнул Ланселот. — Якоб, отнесите женщину в каюту. Не беспокойтесь, я снова встану к штурвалу. Эйлин, ты тоже спускайся туда с доктором.
— Чем я могу помочь, доктор? — спросила Дженни.
— Приготовьте не слишком крепкий солевой раствор: я боюсь, что обе пациентки страдают от обезвоживания организма.
— О, нет, не беспокойтесь! У нас только первые два дня не было воды, доктор, — сказала девочка. — Потом пошел дождь, я собирала воду в перевернутый зонтик и слила ее в ведерко, которое нашлось в шлюпке. Вода была невкусная, но нам ее хватало для питья и даже еще немного осталось. Ведро стоит там, под банкой.
Все невольно посмотрели на качавшуюся под боком "Мерлина" белую шлюпку и отметили, что девочка назвала скамейку "банкой" — по—морскому.