и ее отце — определить было невозможно, — они были реалистичными, действие крутилось вокруг секса, не имеющего ничего общего с нежностью, зато имеющего много общего с голодом, жаждой и похотью.
Алис теперь спала спокойнее, чем когда-либо прежде. Она вновь и вновь возвращалась к вопросу о том, что означало появление Лидии в аэропорту, пока наконец Мелани не смогла убедить ее, что не знает и вообще сомневается, была ли это в самом деле Лидия, и не предложила Алис самой позвонить сестре и спросить, если этот вопрос не дает ей покоя. После этого Алис почувствовала себя умиротворенно и спокойно.
Конечно, это было уловкой Мелани. Она знала, что ее ответ прозвучит правдоподобно. За долгие годы она научилась лгать хорошо и убедительно. Потому что говорить правду было нельзя. Как она это все ненавидела! Алис всегда строго запрещала слишком многое. Первыми в списке под запретом были Клод, Филипп и Лидия. Мелани нельзя было спрашивать об ее отце Клоде, и уж тем более выражать желание с ним познакомиться. Она должна была 7 октября, в день рождения Филиппа, как и 29 апреля, в день его смерти, делать подобающе серьезное лицо, ни в коем случае не вести себя беззаботно и не встречаться с подругами. Само собой разумеется, ей нельзя было искать общения с Лидией, кроме того, она была обязана резко отвергать все попытки Лидии пойти на сближение.
И все же Мелани поступила именно так — договорилась о встрече с тетей. Пока она писала ей из Сиднея, о встрече и речи быть не могло, но после письма с упоминанием о возвращении домой такая возможность появилась, и Мелани поспешно завершила письмо словами: «Пожалуйста, не пиши мне первая, я еще не знаю, где буду жить». То, что после возвращения она снова будет жить с Алис, даже не обсуждалось, где же еще, но она ни в коем случае не хотела допустить, чтобы Алис нашла в почтовом ящике адресованное Мелани письмо, узнала почерк Лидии (после стольких лет!) и — да, что дальше? Упала замертво? Фантазии Мелани о матери всегда отличались пессимизмом. Как только Алис задерживалась или не звонила в то время, когда обещала, Мелани со страхом ожидала худшего.
Ужин проходил в молчании. Алис казалась подавленной, Мелани прокручивала в голове одни и те же вопросы.
— Расскажи что-нибудь, — попросила Алис.
Мелани покачала головой и приняла решение.
Тем же вечером она позвонила Лидии, которая три раза переспросила, правда ли это Мелани.
— Встретимся?
— С радостью.
По предложению Мелани они договорились о встрече в маленьком кафе, реклама которого обещала «оазис покоя». Там сестры снова встретятся. Туда Мелани к назначенному часу заманит свою мать. Там они (хочется верить) не впадут в мелодраматизм, не будут пошлыми или грубыми. Никто не потеряет сознания и не умрет от возмущения. Мелани пойдет на этот риск.
— Как мы узнаем друг друга? — спросила Лидия по телефону.
— Мы узнаем друг друга, — спокойно и уверенно ответила Мелани и улыбнулась.
На следующий день с утра собирался дождь. Мелани несколько часов сидела в кухне, сжимая пустой стакан из-под сока. К обеду небо прояснилось. Она сделала два бутерброда, оделась и встретила маму у школы. Они сидели рядом на скамейке и ели бутерброды.
— Спасибо, — сказала Алис и сжала руку Мелани.
— Пойдем со мной, — ответила Мелани и повела мать в центр города. Ровно в два часа они стояли перед маленьким кафе. Через стекло взгляд Мелани упал на даму, очень прямо сидящую за столиком. Алис вцепилась в руку Мелани и тяжело задышала.
— Видишь, это была все-таки она. В аэропорту. Лидия.
Мелани кивнула.
Дама подняла глаза и помахала им. Она, казалось, совершенно не удивилась.
— Я не могу, — сказала Алис и хотела было уйти.
Мелани потянула ее ко входу.
— Я не могу, — тихо повторила Алис, входя в кафе.
НЕЙЛОНОВЫЙ КОСТЮМ(Перевод Н. Поскребышевой)
Леон с пронзительным криком несется в спальню родителей и забивается под кровать. Он сразу его узнал. Он узнал бы его в любом костюме, ведь его отец храпит, даже когда не спит, он храпит, когда дышит. Поднимается ли он по лестнице, ведет машину или ест, храпит, даже когда вечерами абсолютно неподвижно сидит перед экраном телевизора, всякий раз, как только он делает вдох.
Его мать была единственной, кто пытался говорить об этом вслух. «Ян, сделай наконец что-нибудь, это звучит ужасно». Но с тех пор как она умерла, никто больше ему ничего не говорит, и он продолжает храпеть, и днем и ночью, причем с наступлением темноты — сильнее. Сейчас темно, начало седьмого, а так как прошлой ночью часы перевели на зимнее время, Ян храпит уже довольно отчетливо. Сам он этого храпа не слышит. Зато очень хорошо чувствует, что начинает потеть в своем нейлоновом костюме. На Хэллоуин он по просьбе Леона нарядился мертвецом. «Мертвецом?» Леон кивнул. «На Хелуин, — сказал Леон, — все должны ходить мертвецами». Его отец не знал этого обычая. «Раньше, — рассказывал он, — мы наряжались клоунами или ковбоями в феврале, на карнавал». — «Нет, — настаивал на своем Леон, — мертвецом».
В одном интернет-магазине он отыскал недорогой цельный нейлоновый костюм черного цвета с нарисованным на нем скелетом и заказал большой размер. Возмущаясь дорогой доставкой, но чувствуя облегчение от того, что не нужно больше думать об убедительном виде мертвеца. «Пусть он будет как настоящий», — потребовал Леон. Как настоящий. Ян всегда видел перед собой ее. И всегда она выглядела одинаково. Он так часто пытался запечатлеть ее, на фотоаппарат и без него, прищуриваясь, чтобы удержать в памяти ее образ, но все эти образы либо расплывались, либо исчезали. Оставался лишь тот единственный. Бледная и вялая, на больничной койке, перед тем как был отключен аппарат искусственной вентиляции легких. Она выглядела чужой, совершенно другой, нежели мгновение назад, и он видел, что кто-то возник между ними и разделил их. «Катрин, — бормотал он, — Катрин», словно должен был убедить себя, что это была она.
Леон видел ее. Его отец был против, но ее родители настояли. «Позже это будет для него важно, — говорили они. — Когда он повзрослеет, ему будет проще осознать, что она не вернется». Его отцу казалось, что Леон уже тогда очень хорошо понимал, что его мать ушла раз и навсегда. И он охотно предотвратил бы встречу, если это можно так назвать, встречу пятилетнего сына с его мертвой матерью. Леон долго смотрел на нее, подбежал к отцу и уткнулся лицом в его колени. Он не хотел дотрагиваться до нее, и целовать ее он тоже не хотел. «Мороженое купишь?» — спросил он в коридоре, когда отец нес его к выходу.
Ян надеется, что Леон оценит его костюм скелета. Надежду в нем поддерживает и то, что сам он слышит свой храп лишь изредка, да и то недолго. Когда он прикладывает к уху телефонную трубку и ждет гудков, случается иногда, что он его слышит. Но затем чаще всего кто-нибудь берет трубку, и он может всю вину свалить на него. А если нет, то он попросту забывает про храп. Леон еще никогда на это не жаловался, впрочем, как и остальные после смерти Катрин. У Яна в списке того, что нужно срочно менять к лучшему, храп еще не значился и спокойно пребывал в тени своего хозяина.
Ян весь в поту. Тонкий нейлоновый костюм превратился в зимний комбинезон, волнение довершает дело. Он чувствует, как в локтевых сгибах и под коленями, под резинкой трусов и в паху скапливается пот.
«От меня не уйдешь», обещает он конечно же про себя. Скелету он говорить не дает. Во-первых, он никогда не слышал, чтобы мертвые говорили, во-вторых, он не хочет, чтобы его узнали. Леон, конечно, уже слышит хорошо знакомый храп, еще до того, как скелет входит в комнату. Но, несмотря на это, увидев его, он зажмуривает глаза, вопит, словно наступает конец света, дергается и бьется, как задыхающаяся рыба. Не перестарался ли я, вспыхивает в раскаленном мозгу Яна. Накануне, ложась в кровать к Леону, он сообщил: «Завтра мне нужно в Мюнхен на конгресс, ужин тебе приготовит Анна». Анна — одинокая соседка из квартиры снизу, дочери которой, судя по их виду, скоро выйдут замуж или, во всяком случае, обзаведутся детьми. Утром он подкатил свой чемодан к двери и попрощался так, словно отправляется в кругосветное путешествие. Теперь он смотрит на кричащего сына и не знает, следует ли ему мучиться угрызениями совести или радоваться удачному выступлению в нейлоновом костюме.
От испуга Леон забывает попросить у скелета сладости, и Ян покачивает костлявыми руками до тех пор, пока мешок в его руке не начинает ритмично подрагивать. Если у мертвеца будет при себе недостаточно наличных, сладких наличных, то его, к сожалению, придется убить, заявил Леон несколько дней назад своему ошеломленному отцу, который, впрочем, уже нашел информацию об обычаях Хэллоуина и выяснил, что его сын ошибался, утверждая, что каждый переодевается в мертвеца. Но пусть будет так, правила игры продиктовал Леон. Итак, сладости от мертвеца. А еще: «Он должен выглядеть как настоящий». Как Леон представлял себе настоящего мертвеца? Как бездыханную мать на больничной кровати? Четыре месяца прошло. Целых четыре месяца или всего четыре? Насколько свежи эти воспоминания? Один вопрос тянул за собой другой, и стоило Яну замешкаться, они были тут как тут, словно бесконечное множество тяжелых шаров для боулинга, вращаясь, сотнями они катились на него со всех сторон, но все же никогда не настигали его, одновременно в движении и словно застывшие; неуловимые и остающиеся без ответа.
Иногда его посещали сомнения, помнил ли Леон еще свою мать. Когда Ян заговаривал о ней, Леон переводил разговор на другую тему: на свой игрушечный магазин, на пазл, собранный накануне, на начатый рисунок. Он много рисовал, чаще всего футбольные мячи или футболистов, или футболистов с мячами, иногда машины и улицы, совсем редко дерево, собаку, птицу. Рисунки не давали ответа, что значила для него потеря матери. Может быть, Леон тоскует тайно? Во сне? Мучают ли его кошмары? Но в таком случае спал бы он ночь за ночью так неподвижно и таким глубоким сном? Изменился ли Леон? Недавняя сцена в детском саду, когда он, весь сияющий от счастья, бросился в объятия Яна, а в следующий миг с искаженным лицом и диким ревом стал безжалостно и долго колотить его кулаками по вискам и кадыку — не описывала ли ему эту сцену Катрин, задолго до того как он сам ее пережил? То же и с привычкой Леона молча заниматься своими делами, когда его о чем-то спрашивали, — была ли она новой, эта привычка? Катрин всегда отвечала на все вопросы о сыне, которые он задавал. Есть люди, которые разговаривают с покойными близкими, но он не из их числа. Он больше не задавал ей вопросов. Лишь те вопросы, что возникали у него, когда он думал о ней, все те вопросы, что сотнями подкатывались к нему и до головокружения роились в его голове, — они остались. У некоторых вопросов были клювы, которыми они стучали в мозг так же упорно, не менее безжалостно и так же неукротимо, как безудержные кулаки его сына.