Беззвучно открывается дверь. Лотта просовывает лысый череп в проем и улыбается мне морщинистым ртом: «Это снова я».
«Это история дружбы Марии и Шарлотты», — диктует она. Я возражаю:
— Шарлотты и Марии.
— Вечно ты хочешь настоять на своем! Я-то думала, что это я писательница.
Она смотрит на меня так удрученно, что я не могу удержаться от смеха.
— Ладно, диктуй дальше, — вздыхаю я и с готовностью щелкаю ручкой.
«Началась она десять лет назад двадцатого августа. Естественно, это я первой заговорила с тобой».
— Рассказывай, пожалуйста, в третьем лице, — требую я и записываю: «Естественно, это Шарлотта первой заговорила с Марией». Лоттель строптиво смотрит на меня.
— Ну хорошо, — говорит она и продолжает, уже слегка на взводе: «“Приятно познакомиться”, — сказала Шарлотта. “И мне”, — ответила Мария».
Еще с начальной школы меня не перестает удивлять, сколько всего можно переделать, передумать и решить, пока пишешь под диктовку. Например, сейчас я замечаю, что мысленно листаю одну за другой фотографии нашей общей истории, которые пока лежат у меня в сумочке, и одновременно наблюдаю за Шарлоттой, сравнивая ее с той, что почти десять лет назад заговорила со мной прямо на улице.
— Привет!
— Привет.
— Я иду в парк.
— Прекрасно.
— Сегодня отличный денек, чтобы поесть мороженого в парке.
— Желаю удачи.
— Поесть мороженого и поболтать. Не хочешь?
— Думаю, нет.
— А я думаю, да.
Я не могла не рассмеяться. Она глядела на меня своими сияющими голубыми глазами.
— Приятно познакомиться, — сказала она.
— И мне, — ответила я, признавая свое поражение.
Никогда раньше я не ела такого вкусного мороженого. Хотя частенько сиживала на лавочке в парке. Никогда раньше я вот так просто не шла за незнакомой женщиной. Раньше это были мужчины, которым я не доверяла, поскольку они так открыто выказывали свой интерес. Однажды я уже поклялась избегать женщин с детским голоском. И никогда никто так не нравился мне с первого взгляда.
Когда я вижу ее — я посматриваю из-под полуопущенных век, в то время как моя рука послушно записывает, — у меня начинает щипать в носу; я знаю это ощущение — обычно за ним следуют слезы. Без волос она выглядит такой потерянной, с этой крошечной головкой и ссохшимся, морщинистым лицом. То старуха, то в следующий миг — младенец, в общем, без пола и возраста, с первого взгляда признать в ней женщину может лишь посвященный или близко знающий ее.
— Что-то ты давно меня не перебивала, — возмущается она и смотрит на меня с вызовом. Я и это чуть не записала.
— У меня нет замечаний, — опомнившись, отвечаю я. — Давай дальше. Ты говоришь, я записываю.
«Едва они познакомились, как Шарлотта попала в сложное положение, и ей пришлось среди ночи обратиться к новой подруге за помощью».
Бог ты мой, как невыразимо может Шарлотта действовать мне на нервы. И действительно, это началось, когда я едва знала, как ее зовут. Она позвонила мне в три часа ночи в панике.
— Ума не приложу, что делать, — кажется, я беременна! Но не от Клауса! Наверное, от Оркана!
— Кто такой Оркан? Подожди, я включу свет — не могу найти очки. Странно, но без очков я не способна слушать. И совсем не в состоянии думать.
— Ты делала тест?
— Нет.
— Тогда с чего ты решила, что беременна?
— Мне это только что приснилось.
— Что-что?
— Точнее, мне приснилось, что Оркан это сделал нарочно.
— Понятия не имею, кто такой Оркан, и сегодня ночью абсолютно не хочу с ним знакомиться. Пожалуйста, больше никогда не звони мне в такое время, иначе ты об этом горько пожалеешь. Спокойной ночи.
Целую неделю от нее не было никаких вестей. Она обиделась. Потом написала мне длиннющее сердитое письмо, во многих местах неразборчивое. В конце концов, я пригласила ее поесть мороженого, и она меня простила. До следующего ночного звонка.
Какой бы бесполой сейчас ни казалась моя Лотта-Лотточка, все десять лет, что я ее знаю, она была женщиной до мозга костей и постоянно ввязывалась во всякие интрижки и переделки.
— Я бы не стала тебя беспокоить, если бы у меня был выбор, но Клаус убьет меня!
— Я думала, вы с ним расстались.
— Вот именно.
— Что случилось?
— Слава Богу, что я вообще еще жива!
— Черт побери, Лоттель, что стряслось?
— Мне страшно!
— Приезжай ко мне.
— Не могу, здесь же Бернд.
— Кто такой Бернд?
— Да я ведь рассказывала, что недавно... — Она перешла на шепот. — И он правда милый! Слушай, я сейчас не очень могу говорить, но он правда...
— Отлично, вот Бернд и защитит тебя, если вдруг ввалится Клаус с топором. Так чего ты мне-то звонишь?
— Да выслушай же меня!
— Нет, я сейчас лягу и буду спать дальше!
Как часто я злилась на нее! Как часто она пугала меня до полусмерти, сообщая, что ее жизнь в опасности, что у нее рак, что она собирается покончить с собой. Когда я об этом думаю, у меня дыхание перехватывает от дикой ярости, такой свежей, юной, неуемной, как ребенок, который учится ходить. Даже сейчас я могла бы схватить ее ссохшуюся голову и треснуть об стену, если бы были волосы, в которые можно вцепиться. «Ухватиться не за что», — бормочу я, и Лотта удивленно смотрит на меня. «Ничего, я так просто», — отвечаю я, ей знакомо это рассеянное невнятное бормотание, и она снисходительно улыбается, а затем продолжает, и в ее интерпретации это звучит так:
«Бывали иногда размолвки, но никогда дело не доходило до крупной ссоры. Наоборот, с самого начала двух женщин связывала глубокая тайна, своего рода негласный уговор поддерживать друг друга в любой ситуации, выручать из любой передряги, помогать в любой беде». Ее слова больно ранят меня. Учитывая нынешнее положение дел, они звучат насмешкой. Я бросаю взгляд на подругу. Но Шарлотта, с прикрытыми глазами и мечтательной полуулыбкой, погрузилась в наше общее прошлое. «Каждая из них знала, что другая рядом, в любое время дня и ночи, в любых обстоятельствах — в любых».
Как часто она умоляла меня солгать ради нее, если меня спросят, где она была в такое-то время. Или позвонить ее начальнику и выдать себя за ее смертельно больную сестру, у которой есть лишь одно последнее желание — умереть в кругу родных; и потому необходимо, чтобы Шарлотта тотчас выехала и была у смертного одра в ее последний час. Если бы мне хватило духу, то я сейчас прервала бы ее и напомнила об этом, об истории с умирающей сестрой, о которой она — после недельного отдыха на Мальдивах, куда ее пригласил воздыхатель и куда она смогла полететь благодаря моему звонку начальнику, — скорбела в рабочее время в течение двух месяцев, обильно проливая слезы и не снимая траур. Если бы мне хватило духу, я бы спросила ее, считает ли она до сих пор, что допустимо выдумывать такие истории. Стоил ли этого, по ее мнению, отдых на Мальдивах. Но, думаю, я знаю ответ. Да, ответила бы она, чтобы затем в очередной — последний — раз рассказать о том, какой мелкий мальдивский песок, и как благотворно он действует на погруженные в него тела, и о том, что никогда, ни до, ни после, кожа у нее не была такой нежной.
— Давай сделаем небольшой перерывчик? А то мне нужно принять лекарство.
— Конечно! — Я откладываю ручку и встряхиваю уставшую кисть.
Предыдущая сцена повторяется. Шарлотта открывает дверь, закрывает ее за собой, я ничего не слышу, слышу кашель, он никак не прекращается, все как в прошлый раз, с той только разницей, что сейчас в комнату совершенно беззвучно входит ее мать: я поднимаю глаза, когда меня окутывает аромат «Шанель № 19». Держа в руках поднос с двумя чашками и вазочкой, она сверлит меня взглядом.
— Ну как, движется дело? — требовательно вопрошает она.
— Да, спасибо, — я ищу спасения в своих записях.
— Нам нужно поговорить, — так обращается охранник в магазине к вороватой покупательнице.
Я моментально прихожу в ужас. Она победоносно улыбается.
— О чем? — со страхом спрашиваю я, поскольку для меня мучительна одна только мысль о диалоге с ней. Она подходит ближе. Чашки на подносе звенят. С каждым шагом лицо ее все мрачнее. Она стоит вплотную ко мне, я чую холодный запах табака у нее изо рта (несомненно, он исходит изо рта, а не из ушей).
— Моя дочь умирает, — шипит она мне, с трудом сдерживаясь и не спуская с меня глаз.
— Да, — робко шепчу я и киваю, отводя взгляд.
Шарлотта стоит в дверях. Она так же бледна, как и ее мать, и так же пристально смотрит на меня.
— Спасибо, мама, нам наверняка понравится, — произносит она затем беззаботно, как только что вылупившийся из куколки мотылек, и забирает у матери поднос.
— Это специальный травяной сбор, — поясняет она, снимая чашки с подноса. — Чудодейственный напиток, благодаря которому я проживу столько же, сколько бабушка, а ей в сентябре стукнет сто, это наследственное, у нас все долгожители.
Я отпиваю глоток.
— Это же на вкус как желчь!
— Да, зато помогает.
Она кладет мне на руку свои пальцы и нажимает, будто играет на пианино. Сколько я ее помню, она так делает, чтобы привлечь мое внимание: своими холодными, твердыми пальцами она барабанит по моей руке, сначала легонько, потом все сильнее, пока, наконец, не вопьется в нее так крепко, что мне приходится силой высвобождать руку из плена.
— Твое волшебное зелье, — восклицает она. — Помнишь?
— Да, помню, Лоттель, — отвечаю я, мне все еще неприятно об этом думать. — Но ты правда считаешь, что оно имеет отношение к нашей истории?
— Вне всякого сомнения!
Я беру ручку.
— Тогда валяй. Только с самого начала.
«Несколько лет назад ветреным мартовским вечером Шарлотта позвонила подруге и сообщила:
— Мне нужно с тобой поговорить.
— Я работаю.
— О, у тебя свидание!
— Ты путаешь меня с собой, на работе я именно работаю.
— Это срочно, — Шарлотта продолжала настаивать. — Можешь ненадолго забежать ко мне?