— Спасибо.
— Давайте мы вам поможем перебраться в тень, под щавельник, предложила Таня.
Павел Иванович согласился. Но тени оказалось мало. Тогда Сергей снял с себя рубашку и брюки и остался в трусиках.
Брюки и рубашку растянул на стеблях куста — тень закрыла почти всего Павла Ивановича.
Таня и Сергей сделали еще два круга.
К этому времени на своей тройке подъехал Витя Петров.
Обычно Сергей помогал перепрягать лошадей, но сейчас, как только сошел с машины, тут же лег.
Таня и Витя перепрягли, смазали лобогрейку.
Таня забралась на одну из своих лошадей, немного отъехала в сторону и пальцем поманила Петрова. Когда Витя подошел к ней, она что-то таинственно зашептала ему, поглядывая в сторону Сергея.
Витя кивнул головой в знак согласия и пошел к машине, а Таня пустила лошадей в галоп и умчалась в сторону стана.
Сергей забрался на лобогрейку.
— Трогай, Витька.
— Успеем. Отдохни немного.
— Что?
— Отдохни, говорю. Таня сказала, что ты совсем надорвался.
— Врет она. Давай садись.
— Не сяду.
— Ты понимаешь, что делаешь, или не понимаешь? — закричал Сергей. — Я в нитку вытянусь, а дневную норму выполню. Садись, не тяни время.
— Один поезжай, если хочешь.
Сергей пришел в ярость.
— Срывщик, симулянт. Вот ты кто — срывщик! — сердито выкрикивал Сергей.
Поток колючих слов, неожиданно обрушившихся на Петрова, словно ошеломил его. Он молча вспрыгнул на лобогрейку и махнул кнутом:
— Но! Пошли!..
В это время Таня уже подъехала к стану, нашла бригадира.
— Дядя Лукьян, у нас беда. Павел Иванович лежит как пласт, видно малярия, а Сережка Зотов с самого обеда работает на скидке один. Он то почернеет, то побелеет. А насчет отдыха и слушать не хочет. Надо заменить его…
Лукьян Кондратьевич хлестнул коня и помчался к навесу, где Петр Александрович Дьячков замешивал в колоде корм для лошадей.
— Петр Александрович, живо запрягайте лошадь в ходок и гоните на делянку Павла Ивановича. Вот Танюша Ломова приехала, говорит, он сильно заболел, сюда его нужно привезти. А я поскачу, Зотова сменю на лобогрейке, оказывается, с обеда один парнишка работает. Таня, поставь к корму лошадей и беги в будку. Надо кого-нибудь за врачом.
Лукьян Кондратьевич ускакал, почти вслед за ним уехал на ходке и Петр Александрович.
Врач подтвердил, что у Павла Ивановича был приступ малярии, и посоветовал ему на несколько дней уехать в поселок.
Павел Иванович послушно выпил порошок, дал сделать укол, но уехать из бригады отказался.
Начало темнеть. Павел Иванович лежал в будке. Приступ закончился, но все еще держалась головная боль. У входа сидела Наташа Огородникова и по приказу тети Груни никого не пускала, чтобы не беспокоили больного.
Ваня Пырьев принес фонарь, и внутренность будки окрасилась в мутновато-желтый цвет.
В будку торопливо вошел Сергей. Остановившись на мгновение у порога и увидев лежащего Павла Ивановича, он бросился к больному, с беспокойством вглядываясь в полуосвещенное лицо.
— Приехал, Сережка? — спросил Павел Иванович.
Лицо Сергея расплылось в радостной улыбке.
— Вам лучше, да?
— Завтра снова будем вместе работать.
— А мы с Таней, как вас увезли на стан, прямо места себе не находим. Ломова признала у вас малярию, а я думаю — вдруг что-нибудь хуже.
— Таня правильно поставила диагноз, как заправский врач. У меня действительно был приступ малярии. Ну, рассказывай, как без меня работалось, чем порадуешь?
— Двадцать гектаров и несколько соток. Мы с Лукьяном Кондратьевичем.
Наташа заглянула в будку и сказала, что тетя Груня зовет ужинать.
— Я вам сюда принесу.
Вскоре Сергей вернулся, неся в двух эмалированных чашках ужин.
— Садитесь, Павел Иванович.
— Ты, Сережка, ужинай, а я не буду. Аппетита нет, да и во рту скверное ощущение, привкус какой-то противный.
Сергей растерянно посмотрел на классного.
— Как же не есть? И не обедали, и ужинать не хотите. Так совсем отощаете. Скидывать с лобогрейки не сможете.
— Запасом проживу, — отшутился Павел Иванович. — Садись и ешь.
Сергей наработался за день, устал и очень хотел есть, но сказал Павлу Ивановичу:
— Если вы не будете, то я отнесу обе чашки. Меня тоже что-то на еду не тянет.
Павел Иванович внимательно посмотрел на Сергея, понял его хитрость и взялся за ложку.
Совсем неожиданно в будку вошла Семибратова. Поздоровались.
— Как себя чувствуете, Павел Иванович?
— Спасибо. Видите, даже за лапшу принялся. С таким напарником, как Сережка, не пропадешь.
— А я привезла вам хорошую новость. Сегодня звонил секретарь райкома Семенов и сообщил, что за ударную работу на сенокосе вы, Павел Иванович, и Сережка занесены на районную доску Почета. Так что поздравляю.
РАЗВЯЗКА
Через несколько дней, в субботу, косари уехали в поселок.
Хотя Григорий Лысенко и предупредил Зотова, что Манефа Семеновна будет относиться к нему совсем по-другому, Сергей, зная ее суровый характер, волновался. Не может она промолчать… Ну и пускай! Только бы заговорила сразу, прямо от порога. Он теперь не даст себя в обиду. Пускай хоть что!.. В крайнем случае можно совсем уйти из дому. Сейчас он знает, куда податься. Только выбирай. В ремесленное можно? Можно. И в колхоз тоже возьмут. Разве откажет Семибратова? Ни за что! Но у Сергея решение твердое — ремесленное. Будет напускаться Манефа Семеновна да принуждать к молению — ей прямо так и сказать, что он уже не маленький и нечего его носом тыкать, как слепого кутенка. Хочет она молиться — пожалуйста, это ее дело, а он больше и не подумает. И так, словно попугай, всю жизнь твердил молитвенные слова. Отец одно писал в письме, а Манефа Семеновна все по-своему повернула. Она, конечно, заботилась о нем, и здорово заботилась, но то совсем другой разговор.
Как бы там ни было, но теперь Манефе Семеновне Сергея на цепь не посадить. В случае чего — можно прямо к Павлу Ивановичу. Да разве у него защита только Павел Иванович? Можно даже в райком комсомола удариться.
Как ни взбадривал себя Сергей, все же сердце всю дорогу тревожно ныло. Была бы дома не Манефа Семеновна, а кто-нибудь из близких, скажем, мать или отец, кто ждал бы его и радовался его успехам на сенокосе… Шуточки — на районную доску Почета определили и газета напечатала… А Манефа Семеновна — что, выговаривать, чего доброго, примется да Страшным судом пугать. Едет он домой, а самому и ехать туда не хочется, будто у него и дома нет вовсе.
Манефа Семеновна не ждала Сергея и, увидев его, даже растерялась.
— Здравствуйте! — нарочито бодро и уверенно поздоровался Сергей.
— Сережка?! Да господи-батюшка… Вот уж не думала. Ну, чего же ты стоишь у порога? Проходи, чай, домой приехал… — Манефа Семеновна засуетилась, забегала по избе.
Скандал не начинался. Или отодвигался.
— Совсем приехал? — спросила Манефа Семеновна, кивком головы указав на Сережкин узел с пожитками.
— На отдых. Все косари приехали. Потом будем хлеб убирать.
— А-а-а! — неопределенно протянула Манефа Семеновна. — И ты тоже?
— А как же! Обязательно.
Сергей почувствовал, что на душе у него стало легче. Главное было сделано, начало для серьезного разговора положено. Но Манефа Семеновна уклонилась от него.
— Хорошо, что в субботу приехал, — миролюбиво, даже с оттенком радушия сказала она. — Я баньку истопила.
— Вот здорово! — обрадовался Сергей.
— Сейчас белье соберу. А ты присядь пока с дороги. Там Степан Силыч моется. Он уже давно ушел, вот-вот придет.
Так вот, значит, из-за кого Манефа Семеновна топила баню! Из-за Силыча…
Старуха забегала из одной комнаты в другую.
Сергей присел на лавку. На столе он увидел большую тетрадь в коричневом ледериновом переплете. Откуда она взялась, эта тетрадь? Раньше у них такой не было. Приятная догадка обрадовала Сергея: должно быть, Манефа Семеновна для него где-нибудь купила… А что? Вполне возможно. Сергей раскрыл тетрадь… Нет, она была уже далеко не новая, около половины листов повырвано. Бумага какая хорошая, белая-белая, с чуть заметной зеленой окантовкой. Он когда-то уже видел такую. Но где? Так это же… Ну да! На такой же бумаге было написано «божье письмо»!.. Он перевернул страничку — на ней знакомый текст «божьего письма», на второй то же… Сергей захлопнул тетрадь. Вошла Манефа Семеновна.
— Баб Манефа, это чья такая тетрадь? — простодушным тоном спросил Сергей.
Манефа Семеновна даже вздрогнула.
— Где? А-а-а! Силыча.
Сергей протянул к тетрадке руку, но Манефа Семеновна опередила его.
Сергей был не в состоянии сдержать того чувства неприязни и ненависти к Силычу, которое сейчас охватило его всего и, казалось, распирает грудь.
— А вы знаете, баб Манефа, что там написано?
— Что бы там ни написано, дело не наше, а хозяина. — Она подала ему узелок. — На-ка бельишко да иди с богом. Пока подойдешь, он, гляди, и выйдет.
Сергей взял узелок.
— Я пойду в поселковую баню.
— Это с какой же радости? — изумилась Манефа Семеновна.
— А с такой, что не хочу мыться после Силыча.
— Да ты что говоришь?! Матерь-дева пречистая… Как у тебя только язык поворачивается… Что тебе плохого этот человек сделал?
Сергей вдруг рассвирепел:
— Пропади он пропадом… И не человек он вовсе, а враг! Натуральный враг. Я знаю, что там написано, в тетради, — «божьи письма»! Чтоб работать бросали…
— Сережа, да ты опомнись!..
— Люди жилы рвут на работе, чтоб помочь фронту, а он… Это, баб Манефа, так ему не пройдет. Сами увидите…
Сергей выскочил во двор, позвал Шарика и двинулся не на огород, а за ворота.
Манефа Семеновна стояла среди комнаты, сжав в руках свернутую в трубочку коричневую тетрадь.
Вошел благодушный, разомлевший после пара Силыч.
— Ну, Манефа Семеновна, поблаженствовал я. Словно в раю побывал.
Но на старуху эти слова не произвели никакого впечатления.