– Но твои слова, дорогая, в той же степени справедливы и в отношении нашего главного шутника. Хотя действительно лучше внять совету Уинтера и произвести разведку среди обслуживающего персонала. Здесь мне понадобится помощь. – Он с серьезным видом повернулся к Тимми. – Мне кажется, не стоит беспокоить по такому поводу вашего уважаемого отца. Так что не сочтите за труд присоединиться ко мне, или у вас есть возражения?
– Разумеется, нет. Это же, как нам всем известно, Дурость-Холл. Но, по-моему, вам следует привлечь к этой миссии и Уинтера. Он с такой уверенностью утверждал, что без труда решит…
– Есть темы, которые быстро надоедают, – сказал Уинтер. – Мы с мисс Эплби предпочли бы еще по чашке кофе.
Шпионская вылазка Эплби очень кстати началась с вполне нечаянно, но весьма своевременно подслушанного разговора. Отправившись на поиски Боулза и бедняги Джозефа, он заблудился; заблудившись, остановился, а остановившись, услышал чей-то голос:
– С Элиота снова как с гуся вода. Затея не удалась.
Фраза показалась достаточно интригующей, и Эплби теперь уже вполне сознательно стал подслушивать дальнейшее. Он стоял в полутемном коридоре, ведущем вроде бы к подсобным помещениям, и голос донесся из неясного назначения комнаты, дверь которой выходила в этот коридор.
– Не удалась? – переспросил кто-то другой, голос которого своим мрачным звучанием напоминал бы о тени отца Гамлета, но был лишен его величавости. – Значит, затея не удалась? – Второй говоривший явно хотел подчеркнуть, что почти всякая затея обречена на неудачу. – Но и из провала можно и должно извлекать весьма полезные уроки. Я, например, всегда чувствовал, что неудачи приносят мне больше знаний и опыта, чем успехи.
– Не дай мне господи таких успехов, как твои! – произнес первый резко и даже грубовато. – Проблема в том, что ты не сдвинулся с места.
– А куда я должен был двигаться?
– Никуда, болван. Я хотел сказать, что мы топчемся на месте и снова оказались в той точке, откуда начали.
– А мы хоть что-то начинали? – В обладателе призрачного голоса Эплби распознал неудачливого Гиба Оверолла. Второй принадлежал Кермоду: тоже призраку почти в прямом смысле слова. Но беседа обещала дать крайне важную информацию. Раскрывать тайны, подслушивая и подглядывая в замочные скважины – не самый достойный метод. Но профессия Эплби и не оставляла ему возможности быть чересчур щепетильным. Он лишь напряг слух.
– Ты уж точно начал, – хмуро заявил Кермод, – но тебе пришлось снова остановиться. Когда я возьмусь за дело, то буду действовать неудержимо. Вот только мне пока не давали никакой возможности.
– Неужели ты ждал…
– Всему дому известно, что он дошел до умопомрачения и готов был все бросить. Но теперь дело обернулось так, что она нашлась и у него все топ-тип.
– Ты, видимо, хотел сказать – тип-топ, верно, Кермод?
Кермодом явно владели бурные эмоции, если он путал столь простые слова, а при воцарившемся молчании отчетливо послышалось его тяжелое дыхание.
– Ты говоришь, как все обернулось и она нашлась… Но разве это так уж важно? – не слишком обеспокоенно спросил Оверолл.
– Важно. До него теперь дошло, что все происходящее имеет лишь отдаленное отношение к плодам работы его гениального и драгоценного ума. Ему самому ничего подобного не пришло бы в голову. И он сделал верный вывод, что, стало быть, это не создание его воображения ожило и обратилось против него, а творятся обыкновенные глупые трюки. Лично мне все представляется чертовски смешным: я бы непременно включил такой эпизод в свою книгу, дали бы мне только шанс. – Кермод хмуро замолчал. – Но он совсем слетел с катушек, что ни говори.
– Ты противоречишь сам себе. – Голос Оверолла звучал теперь откровенно удивленно. – Судя по твоей предыдущей фразе, он находится в совершенно здравом уме.
Но Кермоду не требовалось логики. Он издал столь злобный рык, что донесшиеся потом звуки могли быть только шагами Оверолла, устремившегося к выходу из комнаты. Эплби поспешил укрыться. Разговор, вынужден был он признать, представлялся одновременно и таинственным, и двусмысленным. А нет ничего более раздражающего, чем подслушивание без понимания смысла услышанного. В размышлениях об этом он продолжил свой путь.
Боулза он застал в его комнате в самом мрачном настроении и в почти полной темноте. Быть может, дворецкий ассоциировал Эплби с возвращением света или считал его более близким другом хозяина, чем обстояло на самом деле, но он мгновенно стал с ним откровенен и словоохотлив. Причем он сразу же встал на защиту Джозефа. По его отзыву, Джозеф был надежен, происходил из достойной семьи, где далеко не каждый носил ливрею, а обучение его правильному отношению к работе и навыкам обслуживания Боулз приписал непосредственно своим заботам. Но возникали ситуации, к которым молодого еще парнишку никто не мог заранее подготовить. Вероятно, юноша излишне впечатлителен, происшествие слишком взволновало его, и, возможно, он действительно бросал на ту леди неподобающие взгляды. Но если честно, то сам Боулз ничего предосудительного не замечал, пока ему на это не указали. Боулз не разбирался в искусстве и в людях искусства. Его личные интересы лежали исключительно в сфере политики. И Джозеф в этом походил на дворецкого, хотя питал слабость к коллекционированию наклеек с портретами футболистов – весьма низкопробному хобби, которое не допустили бы во времена, когда Англией правила истинная аристократия. Быть может, поэтому странное утреннее происшествие оказалось для Джозефа таким шоком. При этом Боулз даже осмелился высказать мнение, что в поведении самой леди не хватало чувства собственного достоинства, какого бы следовало ожидать от представительницы одного с хозяином общественного класса. Он с радостью сообщил, что поделился этими взглядами с мистером Элиотом, и тот отчасти с ним согласился.
Эплби молча слушал с отстраненным видом, пока все новые загадочные события обрушивались на него, и делал вид, что ему все ясно. Хотя он до поры ничего не понимал, но не торопил Боулза вопросами, сознавая, что дворецкий привык к определенному темпу как в жизни, так и в разговорах. Вскоре ключ к пониманию его сбивчивых речей обнаружился сам собой. Дело было в том, что Ренуар нашелся. Джозеф проснулся утром и обнаружил картину чуть ли не рядом с собой в постели.
– Это, конечно, преувеличение, – пояснил Боулз. – Бедный мальчик – такой чистый, настолько хорошо воспитанный, насколько это вообще возможно для юноши его поколения, – проснулся и увидел картину в раме, стоявшую в изножье его кровати, а изображенная на ней не совсем одетая дама как бы вполоборота на него смотрела. Насколько я догадываюсь, Джозеф едва ли вообще обращал на полотно внимание, пока оно висело на стене, поскольку слугам не положено засматриваться на вещи хозяев, а потому находка до такой степени его испугала. Вы бы, должно быть, и сами сильно удивились на его месте, мистер Эплби, хотя для вас подобное положение, вероятно, более привычно.
Не совсем поняв, что имел в виду дворецкий, произнося последнюю фразу, Эплби лишь осторожно признал свой интерес к Ренуару, проявленный ранее и заставивший его внимательно всмотреться в сюжет картины.
– Но при чем здесь мисс Кейви? – все же спросил он.
– Вот тут-то и заключается самое забавное, сэр. То есть я должен употребить выражение «самое прискорбное», чтобы избежать недопонимания своего отношения к данной проблеме, – поправился дворецкий. – Когда это произошло, а мисс Кейви пришла к завтраку, Джозефом завладела навязчивая идея по поводу картины. Как мы с вами, мистер Эплби, отчетливо понимаем, на полотне изображена женщина, одетая, скажем так, несколько легкомысленно, но мы-то знаем, что, по всей видимости, кто-то позировал этому художнику примерно в таком же виде. При всем том натура и ее изображение никогда не бывают полностью идентичны друг другу. Живая женщина и нарисованная обладают совершенно разной степенью притягательности, если вы следите за моей мыслью. Но поверхностное сходство всегда присутствует. Вот Джозефа и поразили до глубины души некоторые особенности внешности мисс Кейви. Причем в такой степени, что он едва ли был способен отвести от нее глаза. Парня никак не отнесешь к числу мыслителей, мистер Эплби, но он внезапно столкнулся с философской загадкой. Разумеется, – завершил свою тираду Боулз с совершенно неуместным самодовольством, – все обитатели этого дома обладают философским складом ума, поскольку и хозяин, и мисс Белинда – люди весьма ученые. Я иной раз даже жалею, что мистер Элиот уделяет философическим наукам не столь уж много времени.
Эплби мимоходом заметил, что даже Боулз отчасти разделяет общее неодобрение того, чем занимался в Раст-Холле мистер Элиот. Но, главное, теперь ему стала понятна суть разговора, подслушанного чуть раньше.
– Думаю, – сказал он, – нам следует только порадоваться, что Джозеф открыл для себя нечто из мира прекрасного. Но при этом он стал жертвой чьей-то нечистоплотной шутки, а потому заслуживает и нашего сочувствия тоже.
– Мне отрадно слышать ваше мнение, сэр. И, насколько я понял, та леди никогда не набросилась бы на несчастного молодого человека, если бы ее не ввел в заблуждение сэр Арчибальд.
Эплби рассеянно кивнул.
– Использовать подобный шедевр живописи для такого рода шутки, – заметил он, – настолько оскорбительно, что на это не пошли бы даже мои друзья из криминальных кругов.
– Я улавливаю общий смысл, сэр. Я бы, наверное, и сам испытывал схожие чувства, будь они мне доступны. Но подлинное понимание в этой сфере приходит к людям с деньгами, мистер Эплби. Да еще при условии, что деньги водились в вашей семье уже несколько поколений. Например, сэр Руперт просто вне себя от негодования. Он считает, что подлого шутника следует непременно найти и наказать.
– Ах, да, сэр Руперт! А что мистер Элиот?
– С ним происходит нечто не совсем обычное. Как вы, надеюсь, имели возможность убедиться своими глазами, мистер Эплби, я сам крайне расстроен. Ничего подобного в Раст-Холле никогда прежде не происходило, спешу вас заверить. И можно было бы ожидать, что и нашего хозяина неприятно поразят происшедшие события, поскольку, как вам, несомненно, известно, он человек чувствительный и поводов для волнений в последнее время имел более чем достаточно. Но, представьте себе, он выглядит вполне довольным самим по себе фактом находки картины, не придавая значения, как именно она нашлась. Могу в точности передать вам его слова, сэр. «Боулз, – сказал он мне, – все это – вульгарное шутовство, на которое нам вообще не стоит обращать внимания. Передайте мисс Белинде, чтобы развлекала гостей и хозяйничала в доме до обеда, поскольку я собираюсь отправиться к Ласлету, чтобы поговорить с ним о молодых бычках». На этом он меня оставил и удалился, спокойнее, чем даже в самое обычное и безмятежное время. Он уже спустился по подъездной дорожке, мистер Эплби, – это было буквально пять минут назад, – а потом все же вернулся, что показывает, до какой степени он неизменно внимателен к людям, и сказал: «Если Джозеф чувствует себя здесь неловко, то может отправляться до конца праздника к своим двоюродным братьям в Уинг». И в таком случае управлюсь ли я один? – спросил он. А для меня это всегда было величайшей привилегией, и я мог только порадоваться такому доверию к себе со стороны мистера Элиота.