– Нет никаких отпечатков пальцев. Вы так же старомодны, как шутник, устроивший заваруху с Ренуаром. Зачастую не требуется никакой охоты на злоумышленника. Вам когда-нибудь доводилось беседовать с лучшими газетными репортерами? Они бы вам рассказали, что крупные темы находят не в охоте за ними, а благодаря особенному состоянию ума… Вам это хотя бы интересно?
– Чрезвычайно.
Эплби посмотрел на него с сомнением.
– В этом странном, на первый взгляд, занятии заключена вся моя жизнь, – сказал он. – И я постепенно учусь понимать, что прятаться, таиться по темным углам противоречит самой природе правды, характеру истины. Они всегда на виду, как любая значительная, но примелькавшаяся вещь в комнате, которая лишь ждет, чтобы на нее обратили внимание, буквально взывает к этому. «А если их здесь слишком много…»
– Чего-чего, а вещей в Расте действительно более чем достаточно.
Эплби вновь устремил на Уинтера пристальный взор и повторил:
А если их здесь слишком много,
Их голоса слышны повсюду,
Зачем тогда искать, ей-богу?
Зачем я тратить время буду?
Он опять улыбнулся, но уже по-дружески.
– Цитаты[97], – сказал он, – порой помогают уловить суть явлений.
Уинтер ощутил волну смутного возмущения подобным подходом к делу.
– Очень мудро, но не слишком ли пассивно для полицейского такое отношение к своей работе? Кто бы мог подумать, что эта цитата описывает именно суть вашей профессии!
Эплби в ответ лишь снова безмятежно улыбнулся.
– Но здесь все точно, как ни трудно вам мне поверить. И именно это делает игру интересной. Вы никогда не знаете наверняка, где искать. А правда – подлинная, а не ее мираж, – может скрываться под спудом чего-то смертельно приевшегося вам и уже успевшего наскучить… И, как я уже сказал, мы продвинулись вперед в верном направлении.
– Рад слышать. Потому что сам провел здесь уже двадцать четыре часа, но пока мне все представляется сплошным хаосом. – Уинтер заговорил с внезапной, но отчетливой тоской в голосе. – В чем именно заключается наш прогресс? Где мы продвинулись вперед?
– Это не так легко объяснить в простых терминах, – уклонился от прямого ответа Эплби и перевел беседу в другое русло. – Кто-то экспериментирует со временем. Часы в Раст-Холле вдруг начали вести себя своенравно. Каким-то неожиданно захотелось пробить двенадцать, хотя было только десять или одиннадцать. Еще один и совершенно новый звуковой эффект. Другие часы поспешили дойти до двенадцатого часа и просто остановились на этом. «Полуночное убийство», знаете ли.
– Почти сбывшаяся мечта Фауста. – Уинтер вдруг напрягся, придя в заметное волнение. – Но послушайте! Разве для этого не требуются отменные технические навыки?
– Как я полагаю, достаточно знать, какое колесико убрать, а подобные знания легко приобретаются методом проб и ошибок. То есть обычной практикой. Сегодня, например, Руперт играл у меня под носом отверткой в мастерской, на самом деле принадлежащей Арчи. Элиот периодически питает интерес к механике. Оверолл сообщил мисс Моул, что на чердаке его дома расположена превосходная действующая модель железной дороги. Вы сами во время раскопок в Аравии делали замеры с помощью секундомера.
Уинтер почувствовал нечто вроде нервной дрожи, которую некоторые авторы любят описывать как приступ возбуждения.
– А вы, – с горечью сказал он, – вполне довольны собой, сидя на этом старом сером камне, пока уходит драгоценное время.
– Обычная рутина, как вы уже должны были понять. Телеграфные провода, телефонные провода. Надо только знать, кого именно вам следует подслушивать, чьи сообщения перехватывать. – На этот раз улыбка Эплби поразила Уинтера своей выразительной решительностью, но лишь мгновенной. – «Полуночное убийство», – повторил он. – Подобно часам, его надо остановить. А потому, как только вам в голову придет мысль, схожая с вашей идеей, почерпнутой из «Лунного камня», немедленно делитесь со мной. Каждая мелочь может оказаться нам полезной.
Уинтер открыл рот, чтобы ответить, но вынужден был замолкнуть, глядя вдоль террасы.
– К нам приближаются, – сказал он, – хозяин этого дома, его bête noire[98] миссис Бердвайр, мой bête noire доктор Буссеншут, а вместе с ними сюда идет не кто иной, как Джаспер Шун – amator sacrosanctae antiquitatis[99]. Кстати, о телеграфе, я совершенно забыл воспользоваться им, чтобы ответить на полученное от него любезное приглашение. Для меня это уже слишком. Так что до встречи, офицер.
И он молниеносно исчез в доме, воспользовавшись французским окном.
Эплби повернулся.
– С миром вы явились сюда, – пробормотал он себе под нос, – или с мечом войны?
И уверенной походкой направился в сторону приближавшейся группы.
Уверенность и невежество – зачастую родные братья. Шагая вдоль террасы, Эплби вдруг заметил изумление и негодование на лицах мистера Элиота и его новых гостей. Поскольку эти чувства с каждой секундой явно усугублялись, Эппбли решил поначалу, что в его внешности невесть откуда появилось нечто, внушавшее подобное отношение, но потом услышал за спиной невозможные, но совершенно внятные звуки. Оглянувшись, он понял, что непостижимым образом ведет в сторону почтенных людей во главе с хозяином усадьбы стадо крупных черных свиней.
Подобно тому как лакей не готов к схватке с могучей дамой, в которой внезапно пробудилась вся мощь ее творческой энергии, перейдя в форму физического воздействия, так и полицейский – даже самый тренированный – может растеряться, оказавшись в неожиданной роли пастуха, выгуливающего своих свиней по террасе загородной усадьбы. Эплби замер на месте. Даже мудрость пассивного выжидания не подсказала ему, что он только что стал свидетелем пролога к самой невероятной трагедии.
Группа приблизилась, и первым заговорил мистер Элиот:
– Мы столкнулись, – сказал он, – с любопытным и отнюдь не прискорбным обстоятельством. Нас встречают одни из наиболее интересных и важных обитателей Раста. Мой дорогой Шун, – он посмотрел на великого человека веселым, но исполненным одновременно несомненного и глубочайшего уважения взглядом, – вас случайно не занимает эта порода: средние черные? Наш выводок не лишен интереса для знатока вопроса.
Мистер Шун, человек пожилой, седовласый и державшийся с несколько преувеличенным достоинством истинной знаменитости, выглядел так, словно оказаться в окружении свиней и было самым естественным, чего он мог ожидать по прибытии в Раст-Холл.
– Я их просто обожаю, – сказал он совершенно спокойно, – то есть отношусь к ним так же, как к любым другим исчезающим реликвиям благословенных времен нашего общего прошлого. Средние черные в этом смысле уподобляются родным английским белкам, которых породы, завезенные из других стран, постепенно вытесняют из наших лесов и парков. И в этом смысле они заслуживают внимания любого почитателя старины и антиквариата.
При этом мистер Шун с величайшей грацией применил свою трость из слоновой кости, чтобы вроде бы погладить, но и чуть отпихнуть в сторону слишком приблизившуюся к нему антикварную свинью.
– Вы согласны со мной, доктор Буссеншут?
Доктор Буссеншут явно пока не определил, какой степени серьезности или же, напротив, легкомыслия и небрежности требовала от него подобная неожиданная встреча.
– Боюсь, – ответил он, – что копытные нежвачные млекопитающие не являются моей специальностью. – И нервно попятился от искавшего встречи с ним пятачка, при этом движение показалось ему чрезмерно игривым, заставив испытать некоторую неловкость. – Но не могу не поздравить вас, молодой человек, – а у него не возникало никаких сомнений, в какой роли выступает Эплби, – с отлично проделанной работой. Даже для непосвященного ваши подопечные выглядят весьма… э-э… ухоженными и довольными жизнью.
И он пустил в ход собственную трость, пытаясь применить элегантную тактику, использованную Шуном. Эплби, тут же вспомнивший цитату о свиньях из Горация, произнес ее вслух на латыни с тем акцентом, который филологи определили бы как «стандартный и общепринятый». Еще больше растерявшись после этого, доктор Буссеншут нахмурил чело, откашлялся и выдал в ответ нечто подобное, но на греческом языке. Свиньи же, явно заинтригованные столь необычной для них обстановкой, захрюкали, что у Аристофана было бы хором. Ситуация выглядела до крайности абсурдной.
Но тут настал черед вмешаться миссис Бердвайр. Эта крупная рыжеволосая женщина дала ближайшей свинье могучего пинка, причем сделала это, как отметил Эплби, вполне по-свински, и подала громогласную реплику, перекрывшую все хрюканье разом. И характер миссис Бердвайр незамедлительно обозначил себя во всей красе: она принадлежала к числу людей, считавших для себя возможным быть недоброжелательными и фамильярными, грубыми и бесшабашно веселыми одновременно.
– Грязные жирные ублюдки! – воскликнула она. – Только в одомашненных условиях свиньи могут деградировать до такой степени! – Она повернулась к мистеру Элиоту, словно именно на нем лежала ответственность за осквернение непорочной чистоты свиного племени на земле. – Видели бы вы, – тут же добавила она с нежданно ласковой улыбкой, – видели бы вы потрясающих диких свинок с Танго-Танго!
– Моя дорогая леди! – льстиво поддакнул ей доктор Буссеншут. – А помните ли вы славную охоту на кабана, устроенную там в Страстную пятницу?
Эплби сами по себе свиньи занимали уже мало, как нечто случайное и несущественное, зато он с любопытством наблюдал за коллегой и начальником Джеральда Уинтера. Сцена с хрюшками получилась до крайности нелепой, но реальные странности заключались, как всегда, в не слишком бросавшихся в глаза мелочах. Он перевел взгляд с Буссеншута на Шуна. Знаменитый антиквар – или Curioso[100]