Маммери снисходительно усмехнулся:
– Сами по себе эти соображения еще ничего не доказывают.
– Вы совершенно правы. Эти мысли могли лишь уводить меня в сторону от истины. А на самом деле существовал только один способ выяснить личность X – разгадать загадку ясновидения шутника. Оно оставалось главной проблемой с самого начала. Сводило с ума. Решения приходилось отметать одно за другим как неверные.
Но существовала и другая фундаментальная проблема. Что именно могло содержаться в «Смерти в пустыне» такого, о чем ни при каких обстоятельствах не следовало узнать Y? Я для себя поначалу ответил на этот вопрос так: сознательно или нет, но мистер Элиот включил в роман эпизод, взятый из реальной жизни, о котором Y до поры не подозревал. Но, как ни странно, это предположение уже скоро стало видеться ошибочным. Создавая свое произведение, а значит, и опасную для кого-то информацию, мистер Элиот использовал как источник лишь собственное воображение.
И я подобрался гораздо ближе к истине, задавшись другим вопросом: а не могли ли проблема ясновидения и опасное содержание нового романа быть взаимосвязанными? Могла ли правда о первом подсказать мне правду о втором?
Но не буду утомлять вас долгим рассказом, как мне удалось наконец установить личности X и Y. Никаких сложных логических построений за этим не скрывалось. Решение пришло, стоило мне обдумать свои наблюдения, сделанные во время осмотра коллекции. Первое, что нам продемонстрировали там, были тридцать семь романов Элиота. И стоя рядом с ними, Руперт вспомнил рассказ Белинды, что Шун порой читал их. Он сделал все, пытаясь во что бы то ни стало подтвердить справедливость ее рассказа. И Шун своим ответом помог ему, признавшись, что не только читал все романы, но и с нетерпением ожидал появления следующего. После чего без особого риска ошибиться я смог установить, что Руперт был X, а Шун – Y.
Буссеншут удовлетворенно вздохнул.
– Я даже завидую вам, Уинтер. Вы ведь присутствовали при этом?
Уинтер кивнул.
– Да, ректор. Я тоже почти все понял сразу. Но для меня существовало одно небольшое осложнение, вносившее путаницу в дело.
– Да, – продолжил Эплби, – после того как Руперт показал, насколько важно для него знать, читает ли Шун романы Элиота, ситуация более или менее прояснилась. Но смущал, однако, тот факт, что если Руперт и был шутником, то не с самого начала. – Он сделал паузу и посмотрел на Уинтера. – У Руперта имелся сильный аргумент в свою защиту. Во время ограбления дома миссис Бердвайр он находился в Шотландии. Вот почему мне было важно установить роль, сыгранную в деле Бердвайр Уинтером. Когда истина об ограблении стала мне известна, алиби Руперта рассыпалось как карточный домик. А он сам сказал мне, что, узнав о деле миссис Бердвайр, поспешил вернуться в Раст. Именно ограбление навело его на идею всех дальнейших действий.
Мне сразу же пришли на ум несколько моментов, свидетельствовавших против него. X отлично знал внутреннее устройство Раст-Холла, был знаком с некоторыми привычками Арчи Элиота, что облегчило задачу его отравления. Руперт вписывался в эти приметы идеально. Мне стало ясно, что это Руперт подбил малыша Андре на зловредную шутку с собаками мисс Кейви – он сам рассказывал, как они с Андре подробно обсудили планы на вечер, а позже мы с Белиндой заметили, с каким нескрываемым удовольствием Руперт проследил за отъездом Андре на поиски подходящих мягких игрушек. А позже я заметил другую важную деталь. Это касалось еще одного отвлекающего маневра, только сбивавшего нас с толку, – угроз, которые стал получать сам Руперт по приезде в аббатство. Причем он искренне верил, что это дело рук Арчи. И в разговоре со мной невольно выдвинул убедительное предположение, что более ранние шутки, направленные против его кузена Ричарда Элиота, стали плодом усилий кого-то другого. Сейчас легко вообразить, какой логики он придерживался. Он сам почерпнул идею своих интриг у кого-то другого – у того, кто ограбил миссис Бердвайр. На этой основе он затем построил план собственного заговора. И теперь ему казалось естественным полагать, что Арчи последовал его примеру, обратив злой умысел против него самого. Вот почему угрозы далеко не сразу были восприняты им всерьез и стали нервировать. Но чуть позже он реально испугался. Когда я намеренно и открытым текстом сказал, что его жизни действительно угрожает опасность, то обнаружил под маской невозмутимости подлинный страх. Он знал, что затеял игру против очень опасного человека. А что, если, думал он, Шун его заподозрил и решил устроить на него охоту, которую собирался довести до конца?
И вот я оказался в ситуации, когда знал вроде бы почти все, но в то же время и ничего существенного. Если Руперт, и только Руперт, был X, то как ему удалось провернуть трюк с Ренуаром? Ведь миссис Моул давала ему на то время полнейшее алиби. Но гораздо важнее было узнать, каким образом он выведал подробности эпизодов, не вошедших в текст романа его кузена «День Рождения»? Словом, я вернулся к той загадке, с которой все начиналось, – к тайне ясновидения. И почему Руперт так боялся, что содержание «Смерти в пустыне» станет известно Шуну? Еще одна тайна. И что произошло с Элиотом? Он был повергнут в подлинное отчаяние ясновидением шутника. А еще раньше – высказанным Чоуном мнением, что он страдает раздвоением личности. Почему же он так неожиданно воспрянул духом на утро после похищения Ренуара? Что ему стало известно? Что было теперь у него на уме? – Эплби оглядел преподавательскую гостиную. – И какова роль во всем этом вашего коллеги Бентона?
– Бентона? – несказанно изумился Уинтер. – А разве он играл здесь какую-то роль помимо нашего сугубо внутреннего дела с «Кодексом»?
– Несомненно. Мисс Кейви, которую отличают наблюдательность и сообразительность, поведала мне любопытную историю, как Шун расставил Бентону ловушку. Шуна явно беспокоили Элиоты (или скорее один из Элиотов). И он вынудил Бентона вспомнить свою связь с членом этой семьи. Вот почему тот тоже стал частью общего уравнения.
– И, конечно же, – дружески улыбнулся Уинтеру Буссеншут, – Бентон владел неким секретом.
– Да, – кивнул Эплби, – секретом анатомии верблюдов, вы это имели в виду?
Буссеншут недоверчиво посмотрел на него.
– Несомненно, – ответил он, – что этим секретом он владел тоже.
– Я никогда не считал виски напитком, подходящим для общения в преподавательской гостиной, – сказал Буссеншут, нажимая на рычажок сифона с содовой. – Но еще более противны моей натуре эти жуткие смеси, которые называют коктейлями. Однако в собственной цитадели, – он обвел рукой стены своего кабинета, – и принимая во внимание важность распространения знаний… – Он потянулся к графину с виски. – Впрочем, это тот случай, когда незавершенность фразы яснее всего выражает суть мысли. А теперь, мой дорогой Эплби, время для верблюжьего танца, если можно так выразиться. Пора уже верблюду появиться и показать себя во всей красе.
– Верблюд вот-вот будет здесь. Но прежде позвольте мне подвести итог вышесказанному и обозначить указатели, по которым нам придется следовать дальше.
Руперт Элиот непостижимым образом потерпел неудачу, пытаясь отвратить своего кузена от дальнейшего писательского творчества, и нашел альтернативный способ обеспечить свою безопасность, убив Шуна. Это было бы то убийство, о подготовке к которому я твердил, и, скажу честно, если бы оно осуществилось, я бы не оказался повергнут в шок и глубочайшее горе. Мотив преступления, хотя только в общих чертах, был понятен. Шун – человек безжалостный и, как информировали Арчи Элиота, последовательно мстительный. А в тексте «Смерти в пустыне» содержалось нечто, компрометирующее в его глазах Руперта самым жестоким образом.
Теперь о проблемах. Все большее значение на наших глазах приобретала вторая загадка – кампания против Руперта. Ключами к пониманию здесь, когда я правильно расставил акценты, служили литературные пристрастия Руперта и вопрос, что происходило в романе Элиота «Тарантул-птицеед».
Еще одной тайной оставалось моральное возрождение Элиота: явное восстановление его душевного равновесия после случая с Ренуаром. Тут я мог посоветовать себе только одно. Пользуясь моим собственным выражением: найдешь ответ, если разберешься с секретом ясновидения.
Третья задача, стоявшая передо мной, состояла в том, чтобы разобраться в сути опасности, которую представлял собой роман, находившийся в процессе написания. И здесь указание мне виделось то же самое: реши сначала проблему ясновидения. Не слишком легкая миссия, согласитесь.
И наконец тайна самого ясновидения. Наиглавнейшая из мистерий – ее центр и ключ к решению прочих загадок. Как Руперту это удалось? Но, к счастью, здесь меня вели за собой сразу несколько путеводных нитей. Сама по себе природа творческого воображения Ричарда Элиота. Рассуждения Кермода о художниках. Афоризм Пруста об искусстве. И тут устами Уинтера именно Пруст сослужил мне самую верную службу. Позвольте задать такой вопрос: откуда вообще взялась идея Паука?
Наступила краткая пауза, прерванная Уинтером, воскликнувшим:
– Патришия! Эплби, ваша сестра задала именно этот вопрос, когда мы играли на бильярде. А Питер Хольм ответил ей цитатой, но не из Пруста, а из Вордсворта: «Из глубины времен, из толщ веков».
– Вот именно! Только здесь не толща веков, а какие-нибудь пятьдесят лет или около того. Как тонко отметила миссис Моул, иногда складывается впечатление, что Элиот небрежно достает свои идеи из ящика с детскими игрушками. Фантазии, которыми полны романы Элиота, уходят корнями в игру детского воображения, когда мальчишка начинает размахивать игрушечными пистолетиками и строить из себя гангстера. С возрастом это проходит. Как верно подметил Кермод, для такого рода литературы человек уже слишком стар в десять лет. «Детишки, играющие во взрослые игры». Вот в чем секрет многочисленности армии читателей Элиота, по его мнению.
– Здесь, – одобрительно заметил Буссеншут, – заключена глубокая философия. Но когда вы делаете различие между факторами реальности и получения удовольствия…