– Он изучил Паука досконально, – продолжила миссис Моул, – и вполне готов приступить к работе.
– Это поразительно! Неужели мистеру Уэджу выгодно держать этого человека и платить ему деньги, так сказать, авансом?
Миссис Моул улыбнулась с таким снисходительным видом, словно Уинтер показал себя несмышленым ребенком в их бизнесе.
– Ему было бы выгодно держать целый взвод таких сменщиков, – сказала она.
– Но ведь вы не можете не понимать, что если мистер Элиот, не приведи господи, умрет или решит оставить литературный труд, то этот факт невозможно будет скрыть от широкой общественности.
На лице миссис Моул промелькнуло праведное негодование.
– Вы все неправильно поняли. Сам мистер Элиот сразу же запретил бы любые попытки ввести читателей в заблуждение. Никто никого не собирается обманывать. Мистер Кермод не станет выдавать себя за мистера Элиота. В этом не возникнет необходимости. Он попросту явится автором новых романов про Паука. Для начала закончит незавершенные рукописи мистера Элиота, что будет хорошей разминкой и положит начало проекту. Первые книги выйдут в свет под именами двух авторов – мистера Элиота и мистера Кермода. А потом мистер Кермод станет единственным создателем произведений. Зарубите себе на носу: читатель по-настоящему полюбил Паука, а вовсе не мистера Элиота как такового.
Уинтер в рассеянной задумчивости кивнул и коротко бросил:
– Да. Похоже на правду.
Читатель полюбил Паука, а не мистера Элиота. Для тех, кто не знаком с ним лично, мистер Элиот оставался лишь в меру знаменитым, с трудом узнаваемым, но не имевшим особого значения человеком. А уж о тех, кто его окружал, публика и вовсе не имела понятия. Но Уинтер, происходивший из крайне замкнутого академического круга, вряд ли обладал точным представлением о нравах, царивших в издательской среде. Вот почему мистер Уэдж, миссис Моул, тот маленький бородач, называвший себя Андре, даже столь гротескная фигура, как Кермод, не слишком его удивили. Неизвестной и тревожившей воображение величиной среди них оставался только сам мистер Элиот, сложный, а сейчас доведенный до крайности человек, на котором и держалась вся громоздкая система. Прежде Уинтер лишь смутно воображал его себе трудолюбивым и не лишенным таланта литератором, обитавшим в своем мирке, никак не соприкасавшимся с миром его, Уинтера, интересов. «Удели я хотя бы немного больше внимания Тимми, – говорил он себе, – мне сейчас было бы гораздо легче добраться до правды». Но при нынешнем положении вещей правда оставалась чем-то недостижимым. «А все твой профессорский и социальный снобизм!» – бросал он себе мысленные упреки. На деле же мистер Элиот оказался ему гораздо ближе, чем можно было предполагать, и потому он так сочувствовал обрушившимся на него неожиданным проблемам.
– А теперь, – сказала миссис Моул, ощущающая ответственность за наивного и неопытного Уинтера и пытавшаяся установить над ним протекторат, – я хочу познакомить вас с множеством интересных людей. Но за ужином, надеюсь, мы снова окажемся рядом. У нас с вами много общего. Мой брат – тоже выпускник Оксфорда – сейчас архиепископ в Удонге[72].
Уинтер пробормотал слова благодарности, скрыв за бормотанием глубокий вздох. Мальчишкой он мечтал стать пиратом; повзрослев, обнаружил, что его интересуют только поиски памятников прошлого и воссоздание истории – clarorum virorum facta moresque posteris tradere. Но для миссис Моул между ним и архиепископом Удонга не было никакой разницы.
– Надеюсь, – сказал Уинтер, – вы сначала познакомите меня с Кермодом. У меня такое чувство, что он способен расширить границы моих представлений о свойствах человеческой натуры.
– Тогда следуйте за мной. – И миссис Моул стала прокладывать себе путь сквозь толпу, по опыту зная, когда можно ломиться напролом, а когда ситуация требует обходного маневра. Спрос на Кермода оказался невелик. Пышная дама оставила его, кто-то забрал графин с хересом, и потому он с голодным видом в одиночестве мерил шагами пространство между двумя креслами, при этом пугающе напоминая хищное животное, что не укрылось от внимательного взгляда миссис Моул.
– Возьмите вот это, – шепнула она и сунула в руку Уинтеру блюдо очищенных морских моллюсков, в каждый из которых вместо вилочки воткнули крошечный деревянный гарпун.
Уинтеру, все же человеку достаточно взрослому, не слишком понравилась роль разносчика закусок в гостиной, а гарпуны ассоциировались у него с зубочистками, и потому он взял блюдо без особой охоты.
– Мистер Кермод, позвольте вам представить, – продолжила играть свою роль миссис Моул. – Джеральд Уинтер – Адриан Кермод.
Затем она чуть отступила, довольная тем, как справилась со своей миссией. Уинтер пробормотал что-то вместо приветствия и протянул свое жертвенное блюдо. Кермод издал мягкий рык, который при желании можно было принять за благодарность, затем неуклюжим, но быстрым движением пожал новому знакомому руку и ухватил с блюда добрую дюжину гарпунов одновременно.
– Лично я, – сказал Кермод, – всегда предпочитаю ужинать в семь.
Миссис Моул нахмурилась, не слишком довольная ворчанием будущего преемника мистера Элиота, за которое ему следовало бы попенять, но уже через секунду ее окликнул кто-то из знакомых, и Уинтер с творческим призраком остались предоставленными друг другу.
– Не выпускайте блюда из вида, – первым делом посоветовал Кермод. – По-моему, тут нечего жрать. Держите его рядом.
Уинтер поставил моллюсков на указанное ему место.
– Кажется, вы до крайности голодны, – приветливо сказал он. – Занимаетесь спортом по утрам, верно? Представляю, как трудно заставить себя бегать в такую погоду.
Кермода подобная реплика всерьез удивила – на мгновение его рука замерла над очередным моллюском.
– Строите из себя умника, как я погляжу, а? – наконец произнес он, быстро проглотил моллюска и выставил вперед челюсть, как это делают агрессивные персонажи в кино. – Но вы же знаете: у вас на меня ничего нет. – Он замолк, подыскивая слова, чтобы усилить эффект своего заявления. – Ни хрена у вас нет против меня, – добавил он после паузы.
И его челюсть вернулась в положение, более удобное для поедания закуски.
Из всего этого следовало, что в данный момент Кермод изучал раннюю стадию приключений Паука, где было сильно заокеанское влияние с бронированным автомобилем и автоматами. Но эта фаза давно уже миновала. Поэтому Уинтер покачал головой и заметил:
– С вашего позволения, вы используете устаревший жаргон. Но жизнь не стоит на месте. Почитайте хотя бы Менкена[73]. Уголовный сленг меняется из года в год.
Кермод снова откровенно удивился, посмотрел на Уинтера мрачно и даже чуть злобно, но заговорил спокойным и вполне интеллигентным тоном:
– А как мне угнаться за веяниями времени? Где набраться нового лексикона? Они не выделяют мне денег на путешествия, а если честно, то я не слишком-то начитан. Знаете, – он снова сумел завладеть графином, – порой я чересчур много пью, можете себе представить? Трудно поверить, но это правда.
– Уверяю вас, что мне совсем не трудно вам поверить.
Кермод, бросив на пол россыпь пустых гарпунов, пожалуй, даже излишне тяжело опустил руку на плечо Уинтера.
– Вы – настоящий друг, – сказал он. – Действительно хороший друг.
И, пытаясь быть щедрым с новым приятелем, огляделся в поисках второго бокала.
– Понимаете, – произнес Кермод, опрокинув в себя херес и при этом пропустив сразу несколько стадий, необходимых в обычных условиях для тесного сближения, – это унизительно. Другого слова не подберешь, Джерри, старина. Унизительно.
– Меня зовут Джеральд, – поправил Уинтер, но без обиды в голосе.
Кермод вызвал в нем даже некоторое умиление. Он представил себе, как неделями тому приходится общаться с одним и тем же выдуманным человеком, и вот представился случай поговорить с кем-то другим и настоящим, а это создавало, пусть ненадолго, приятную иллюзию разнообразия.
– Уверен, что так и есть, – сочувственно сказал он. – Чистой воды унижение.
– Есть дармовой хлеб – вот что принижает человека, – заявил Кермод.
Он говорил с глубоким и проникновенным чувством, но распространялось оно только на Уинтера. Когда кто-то попытался вмешаться в их разговор, он так рыкнул на наглеца, что у того, должно быть, мурашки пробежали по коже.
– Дармовой хлеб, – повторил он затем. – Сегодня он есть, а завтра ты его уже не увидишь.
На мгновение он задумался над только что произнесенным изречением, размышляя, насколько верным оно получилось.
– Шекспир, – сказал он потом. – Шекспир испытал это на собственной шкуре. Знал об этом все. Я никогда не устаю повторять, что Шекспир был и остается лучшим из людей. Помните его скитальца над ручьем?
– Вы имеете в виду флаг скитальца над ручьем?[74]
– Нет. Вы все путаете. Там есть другое место. Шекспир написал много всякого. Скиталец, который плывет по течению. Болтается то туда, то сюда. И гниет от воды, пока бесцельно уходят годы. Это я – в точности.
– Но разве обязательно проводить годы бесцельно? Вы не можете одновременно заниматься чем-то еще?
Писатель-призрак покосился на него так подозрительно, что у Уинтера моментально возникли сомнения, настолько ли горек дармовой хлеб, как плакался Кермод.
– Поверьте мне, старина, – сказал он. – Все не так просто, как кажется. Я должен быть постоянно, так сказать, у них под рукой. Иными словами, поблизости от линии старта, чтобы начать по первому сигналу. А это мешает сосредоточиться на чем-то другом. Дьявольски мешает сосредоточиться. Конечно, я пытаюсь помогать по мере сил. С этим Пауком связана уйма работы. Но мне она достается лишь изредка. Хотя дел у них невпроворот.
– Я успел убедиться в этом. Но скажите, вас интересует Поуп?
– Никогда не приходилось играть