Это ночь непоправима,
А у вас еще светло.
У ворот Ерусалима
Солнце черное взошло
[Мандельштам 1991: 63].
Таким образом, стихотворение «Вилла Боргезе» предстает как отчаянная и безответная декларация любви еврейско-русского изгнанника к матери-мачехе России, декларация, которая возникает на основе интертекстуальных отголосков поэтических образов принудительного изгнания (Овидия, Данте, Мандельштама) и обратных интерпространственных аналогий между парком Виллы Боргезе и Летним садом в Санкт-Петербурге / Ленинграде. Тот факт, что поэт включил «Виллу Боргезе» во многие свои сборники наподобие визитной карточки, свидетельствует о ее особой значимости в поэтическом опыте Шраера-Петрова.
Выше было рассмотрено переплетение культурных и экзистенциальных подтекстов, связанных с различными смысловыми и временными уровнями истории России и Италии, в «итальянском тексте» Шраера-Петрова. Также важно отметить, что поэт встраивает в текст стихотворений, в которых он пишет о еврейско-итальянских контактах и отношениях, отсылки к иудаизму. В этой связи стихотворение «Библейские сюжеты» требует особенного внимания. Здесь поэт выделяет иудейские атрибуты в религиозной иконографии итальянской и, в частности, флорентийской живописи. Впервые бродя по улицам Флоренции, он встречает стариков итальянцев, которые кажутся ему евреями. Поэту вспоминаются «триста тысяч первых христиан, [которые] принесли / еврейские гены в Италию из Палестины» [Шраер-Петров 2009:44]. Эта встреча наводит поэта на мысль, что, изображая библейские лица в христианских религиозных сюжетах, итальянские художники черпали вдохновение в лицах местных евреев (эта идея перекликается с суждением бабелевского рассказчика в рассказе «Пан Аполек» в «Конармии»). Поэт задается вопросами: были ли евреями далекие предки этих флорентийских стариков с библейскими лицами и суждено ли ему стать их Мессией: «мне поручено вывезти его в палестину? / он столько веков тосковал по мне, молясь в церкви» [Шраер-Петров 2009:45]. Скорбные размышления поэта об ассимилировавшихся и растворившихся в Италии евреях, занимающие его вдали от Земли обетованной и уже после того, как он покинул Россию, служат выражением не только темы изгнания и чуждости, но и темы Исхода и возвращения на еврейскую историческую родину.
«Вернуться в Сорренто», еще одно стихотворение Шраера-Петрова на итальянскую тему, представляет оторванность от корней и изгойство как своеобразные черты жизненного опыта поэта. Здесь очевидная и преднамеренная ссылка на известную песню «Тогпа a Surriento» (1902, музыка: Эрнесто де Куртис; слова: Джамбаттиста де Куртис) придает итальянский колорит теме поиска и обретения утраченного времени, центральной в стихотворении. У лирического героя, иммигранта, формируется двоякое отношение к тому времени, которое он и его семья провели в Италии в качестве беженцев, ожидающих въездной визы в США. С одной стороны, он построил новую жизнь в Новом Свете; с другой стороны, он тоскует по тому неустойчивому, но блаженному ощущению переходности, которое испытывал в Италии, то есть находясь в пути, но будучи еще привязан к героическому периоду «отказа» и вообще к жизни на родине. Но «песенка спета», говорит, точнее, поет лирический герой стихотворения, имея в виду как знаменитую неаполитанскую песню, так и беззаботную и в некоторой степени даже безответственную жизнь в Италии после отъезда. Наконец лирический герой задает ключевой вопрос: действительно ли песенка закончена, спета ли она до конца, или жизнь еще даст возможность сбежать, вернуться в Сорренто, «где каждая крыша / бездельем согрета» (возможно, здесь имеется в виду итальянское dolce far niente) [Шраер-Петров 2009: 45–46]. И ностальгическое чувство итальянской истомы вдруг наполняет новым звучанием заветную память о петергофском парке и его фонтанах. Сверхъестественная, фантастическая русалка в стихотворении – это не только обитательница фонтана и персонаж русского фольклора, но также и сирена из неаполитанской песни: «Vide attuorno sti sirene, / ca te guardano ncantate, / e te vonno tantu bene…» («Взгляни на сирен, I которые смотрят на тебя с изумлением / и так тебя любят») [Torna a Surriento]. В этой итальянско-русско-американской песенке воспоминания об Италии в конечном счете дают некоторую надежду на продолжение любви: «Ужель наша песенка спета?»
От «Вернуться в Сорренто» сильно отличается и по своей атмосфере, и по системе текстуальных отсылок стихотворение «Закат на берегу Тирренского моря», посвященное сыну поэта:
Закат на берегу Тирренского моря
Максиму
Наша компания собралась полуслучайно:
двое из России, трое из Персии, трое с Украины.
а до этого мы зашли в «супермаркет»
и купили бутылку «кьянти»,
огромную, как пизанская башня.
в определенном смысле наша полуслучайная компания
была не так уж категорически случайна,
не более, чем случайны сироты в детском доме,
или женщины в родильном отделении больницы,
или солдаты в одной роте.
всех объединяет какое-то похожее несчастье,
похожая повинность,
похожая мечта,
похожий страх.
мы все были беженцами-евреями.
это нас объединяло.
мы все бежали в Америку,
спасаясь от русских, персов, украинцев.
мы все бежали в Америку, как будто бы там обитал мессия.
это нас объединяло, но не роднило,
потому что у каждого были свои претензии к мессии.
мы пили вино из бумажных стаканчиков:
евреи всегда евреи,
сохраняют благообразие,
хотя нам – русским евреям – приходилось в прежней жизни
пить прямо из бутылки.
то же самое с украинскими евреями, которые за границей
немедленно начинают сходить за русских евреев.
иранцы держались степенно,
каждый раз после очередного стаканчика
вытирая носовыми платками рты и пальцы.
черный приморский песок терял свою черноту
по мере того, как красное солнце тонуло за линией горизонта.
«а что, если мы приедем в Америку и достигнем счастья? —
спросил один из иранцев.
– тогда нам больше не понадобится мессия,
мечта о мессии?»
«реальное счастье лучше прекрасной мечты!»
сказал кто-то из русских.
«у счастья нет будущего, ибо оно проходит» – сказал еще кто-то.
было так темно, что бутылка пошла по кругу.
«зачем же мы уехали?» – спросил один из нас.
«чтобы узнать», – ответил кто-то
[Шраер-Петров 2009: 56–57].
Это лирическое стихотворение, будучи глубоко автобиографичным, воссоздает текстуру повседневной жизни «беженцев» в Италии, но при этом не предлагает ее мифологического переосмысления, как в случае «Виллы Боргезе». Упоминание места назначения изгнанников, Америки, здесь является решающим. Если стихотворение «Вилла Боргезе» было, так сказать, обращено к советскому прошлому и в этом обращении осциллировало между сожалением и упреком, то «Закат на берегу Тирренского моря» проецирует свою экзистенциальную траекторию на будущее. Это иммигрантское будущее полно загадок и сомнений, но оно устремлено к поиску иммигрантского счастья. Таким образом, отъезд из Италии в Америку и окончательное расставание с Россией связаны с еврейским желанием постичь все («чтобы узнать»), с еврейским стремлением к знанию, которое одно только способно раскрыть тайну счастья.
Возможно, счастье достижимо только посредством сочинения стихов, и поэт подтверждает искупительную силу творчества в коротком, насыщенном образами и литературными реминисценциями стихотворении «Подвиг», посвященном памяти Владимира Набокова (В. Н. в первой публикации). Хотя начало стихотворения «Вернутся в Помпеи, на Капри…» также перекликается с неаполитанской песней «Вернись в Сорренто», в данном случае Шраер-Петров обращается к Помпеям и Капри как местам, где особенно остро ощущаются и окаменелость вечности, и приливы-отливы человеческого бытия[83]. Кроме того, здесь Шраер-Петров вступает в диалог со своим собственным стихотворением «Вилла Боргезе» – особенно в переосмыслении возвращения поэта в Италию и Россию. Творчество, поэзия по самой своей природе являют собой настоящий героический поступок, подвиг:
Подвиг
Памяти В. Набокова
Вернуться в Помпеи, на Капри, вернуться отсюда
В такие места запредельные, в щёлочку их пролетел.
Вернуться. В траттории быть половым или драить посуду,
И с берега камушки в синее. Ты не у дел.
Ты больше не лорд захудалой предместной усадьбы,
В которой от дивных соседских собак затерялся забор.
Ты больше не горд, ты случайность, ты свары и свадьбы,
Собачьей пирушки звонарь, органист и собор.
В такие места запредельные: Капри, Помпеи иль Бухта-Барахта
Бежать и утапливать камушки-рифмы соленой тоски.
Из самой цветущей, куда занесло тебя дьявольским фрахтом,
Затеянным в городе-бухте родном – до могильной тоски
[Шраер-Петров 1997: 18–9].
Шраер-Петров соединяет отсылки к Италии в цельный текстовой комплекс, включающий в себя наиболее значимые элементы того, что было описано как «итальянский текст» в русской литературе. Итальянские стихи Шраера-Петрова задействуют пласты культуры и цивилизации от классической Античности до эпохи Возрождения. Глубокое понимание различных слоев итальянского прошлого переплетается в его поэзии с темами католицизма и иудаизма, а также с темами, затрагивающими современную итальянскую историю, в том числе время правления Муссолини и приток в Италию еврейских беженцев – после Второй мировой войны и Шоа (Холокоста) и позднее, в 1970-80-х годах. Поэт самобытно, по-своему трактует эти темы и мотивы, переосмысляя их сквозь призму своего культурного, этнорелигиозного и биографического опыта.