Будто бы готовя нас к тому, что будет дальше, автор в одном из автобиографических отступлений рассказывает, что в подростковые годы в послевоенном Ленинграде он все отчетливее ощущал свое еврейское происхождение, понимая, что со временем «стал все больше и больше походить на еврея»:
Я начал прислушиваться к случайным разговорам в школе, в трамвае, в магазине. Даже намек на мое нерусское происхождение задевал самолюбие. Я входил в роль гонимого. Из этого рождалось острое чувство сострадания к другим гонимым. <…> Вместе с другом, незаконнорожденным сыном еврея и деревенской девушки, приехавшей перед войной в Ленинград на заработки из-под Луги, мы волками рыскали по провинциальным улицам и дичающим паркам Выборгской стороны. Мы жаждали драк, чтобы болью и кровью смыть позор нашей мучительной неодинаковости. Мы никого не боялись. <…> И постепенно все вошло в нормальную колею. Мы больше не слышали разговоров о нашем еврейском происхождении. Мы выжгли эту заразу со своей земли. И стали забывать о прежних обидах [Шраер-Петров 2014: 93].
Из авторских отступлений мы узнаём и о других приключениях – тем самым автор предвосхищает превращение доктора Левитина в еврейского мстителя. В седьмом-восьмом классе будущий писатель вместе с лучшим другом отправляется на танцы в женскую школу; им особенно нравится одна девочка. Но хотя будущий автор «Доктора Левитина» танцует с ней и между ними возникает взаимная симпатия, другой подросток, Соплов, сын какого-то партийного функционера, пытается отбить девочку силой. «Отказать такому типу было опасно, – отмечает автор. – Говорили, что он без финки не ходит на вечера». Впрочем, молодую ипостась автора это не смущает:
«Отвались», – коротко и грубо сказал я Соплову, а мой друг кивнул, подтверждая мои слова. Соплов, конечно, знал нас обоих, знал о нашей славе отчаянных драчунов и борцов за правду, знал, что у нас было множество приводов в детскую комнату отделения милиции, знал, что мы никогда еще не уступали в честном бою. Но девочка была так прекрасна, она смотрела с таким интересом на мальчишек, готовых разорвать друг друга из-за нее, что уступить нам, струсить – значило для Соплова потерять ее навсегда. А он привык ничего не терять.
«А катитесь вы отсюда оба в свою родную Палестину», – громко сказал Соплов, продолжая крепко держать за руку «нашу девочку». «Палестинцами» в те годы обзывали евреев. Мы ударили Соплова одновременно. Я нанес ему удар в правую глазницу, в самый уголок, где алел мясистый треугольничек слезного канала. Друг бил слева в нижнюю челюсть, еще чуть отвисавшую, когда с нее скатывались ядовитой слюной последние звуки мерзкой сопловской фразы. Мы увидели, как Соплов рухнул, но перед самым его падением кровь хлынула изо рта Соплова [Шраер-Петров 2014:95].
При содействии родных и соседей по коммунальной квартире мальчики рано утром уезжают из города на электричке и избегают привода в милицию. Это кульминационный момент взросления повествователя в Ленинграде в поздние годы правления Сталина.
Можно написать целую книгу – историю больших и малых обид, нанесенных, намеренно или случайно, незнакомыми людьми и вроде бы приятелями, во время работы, на стадионе, в метро и в застолье. К дискриминации не привыкаешь, как не привыкнуть негру к своей черной оболочке, посланной ему Богом в наказание за неизвестные бедному негру грехи [Шраер-Петров 2014: 97].
Автору «Доктора Левитина» не суждено привыкнуть к подобным инцидентам. Советская жизнь находит способы и дальше давать ему пощечины, особенно после того, как он вместе с семьей подает заявление на выезд в Израиль и они становятся отказниками.
Разворачивая в романе размышления об антисемитизме и положении евреев в советском обществе, Шраер-Петров наполняет его автобиографическими отсылками. Автобиографическая линия повествования приводит читателя к еще одному драматичному инциденту. К этому времени автор уже окончил медицинский институт, а теперь завершает службу в танковых войсках в Белоруссии. Он – лейтенант медицинской службы, его отправляют на учения. Вместе с другими офицерами он принимает участие в охоте на скворцов. Подстрелив несколько десятков птиц, офицеры их собирают и приносят в лагерь, где повар-солдат – призывник из маленького городка под Винницей – тушит добычу с картошкой. Повар был «ужасно застенчив по природе, и застенчивость его усиливалась оттого, что он картавил и шепелявил, произнося практически любой звук русского алфавита» [Шраер-Петров 2014: 98–99] (именно это и принято называть «еврейским акцентом»). Речь, разумеется, идет об уязвимости молодого еврея, особенности речи которого делают его готовой мишенью для насмешек и даже для издевательств. Вскоре выясняется, что одному из офицеров жаркое не понравилась – он предъявляет повару оказавшуюся в кастрюле плохо ощипанную тушку скворца. Держа птицу в руке, офицер набрасывается на повара: «Так ты, мерзавец, решил поиздеваться над русскими офицерами?» «Пхостите, тавахищ стахший лейтенант», – испуганно отвечает повар и начинает пятиться.
Другие не успели вмешаться – офицер «насадил злосчастного скворца на прут и смазал им по лицу солдата»: «Жидюга пархатый! Я тебе покажу, как над русским офицером изгаляться!»
Молодой лейтенант-еврей реагирует без колебаний:
Я больше не мог сдерживаться. Нужно было бежать в лес, к реке, под грохочущий в отдалении поезд. Или мстить. Я вырвал прут из руки «штабника». Левой рукой нанес ему удар в солнечное сплетение, а когда он, зажавшись, открыл одичавшее от злобы и боли лицо с тоненькими усиками, полоснул его прутом по щеке наотмашь, как полосовали шашками и шомполами погромщики-казаки беззащитных евреев, как полосовали деды этого «штабника» безоружных студентов и рабочих.
– Трибунала захотел! Ты – защитник евреев? – прохрипел «штабник», согнувшись и зажимая рану на рассеченной щеке. Но дело замяли по каким-то причинам, а вскоре меня уволили в запас [Шраер-Петров 2014: 99-100].
Готовность автора-повествователя действовать не рассуждая при таких вот столкновениях лицом к лицу с антисемитами контрастирует с периодом его ранней юности, пришедшимся на страшные недели начала 1953 года. Он учился в десятом классе, когда разразилось «дело врачей». Прямо на уроке один из учителей зачитывает антиеврейскую статью из газеты – одну из тех публикаций, целью которых было разжигать ненависть в широких массах и сеять страх среди евреев. Молодой повествователь не собирается ни возражать, ни давать отпор:
Я… сидел, сжавшись в комок от обиды, стыда и незнания, что же делать. Мама взяла с меня честное слово, что я не пророню ни звука, что бы при мне ни говорили о евреях.
Мама боялась за меня – я был отчаянным драчуном. Но я обещал маме молчать и молчал… Я молчал, потому что на карту была поставлена наша жизнь – я заканчивал школу [и собирался поступать в институт. – Примеч. ред.] [Шраер-Петров 2014: 140].
Даже дома, на коммунальной кухне, им продолжают наносить обиды. Соседка, школьная учительница на пенсии, орденоносец, совершенно спокойно произносит, помешивая суп: «Скорее бы всех этих евреев выселили в Биробиджан». Автор вспоминает: «Я молчал, потому что мама кусала по ночам подушку, чтобы я не слышал ее плача. Мы оба молчали, как молчали тогда остальные евреи» [Шраер-Петров 2014: 142]. И вот в ночь на 1 марта у Сталина случается инсульт, а 5 марта он умирает. Как бы ни должно было выглядеть, по замыслу Сталина, «дело врачей», оно умерло вместе с ним. Уже через месяц наследники Сталина публично объявили, что никакого заговора не было; врачей выпустили на свободу, а в оговоре обвинили высокопоставленного следователя МГБ[165]. Под влиянием «дела врачей» молодой автор-повествователь решает стать врачом, в знак солидарности и непокорства. В то время такой же выбор сделали многие его ровесники-евреи – и решение получить медицинское образование соединяет реального доктора Шраера-Петрова с вымышленным доктором Левитиным.
На самом деле невзгоды в семье Герберта Левитина начинаются еще до того, как они подают документы в ОВИР. Анатолий мечтает пойти по стопам отца и стать врачом. Учится он отлично, однако на вступительных экзаменах в медицинский институт экзаменатор подлавливает его на мелочи и, сильно занижая оценку – так часто поступали и с другими абитуриентами-евреями; в результате Анатолий поступает на куда менее престижное вечернее отделение. Жена Герберта Левитина Татьяна – русская, поэтому в графе «национальность» в паспорте у Анатолия Левитина написано «русский»; это не слишком удачная попытка замаскировать его еврейское происхождение и избежать дискриминации. Вскоре после этого от перенапряжения и шока у Анатолия случается нервный срыв.
После того как семья Левитиных подает документы на выезд, катастрофы следуют одна за другой. Для получения справки в ОВИРе доктор Левитин вынужден сообщить заведующему своей кафедрой профессору Баронову – советскому аппаратчику и в прошлом сотруднику КГБ – о своих планах. Баронов обрушивается на него с тирадой, полной антисемитских инвектив: «Вы… чего вам здесь не хватало? <…> Какая черная неблагодарность! Впрочем, что еще можно ждать от вашего брата!» Левитин сохраняет спокойствие, стараясь «не закричать от гнева, обиды, унижения». Но начальник не утихомиривается. «Вы просто-напросто типичный неблагодарный еврей, который получил здесь все, что возможно: образование, почет, идеи, даже жену получил из России, а теперь плюет на все самое святое!» [Шраер-Петров 2014: 60–61].
Вслед за этим доктор Левитин, подобно библейскому Иову, претерпевает одно бедствие за другим: отец Татьяны, переехавший в Москву из деревни и живший с ними в одной квартире, умирает от инфаркта после перепалки с мелким функционером; Анатолия выгоняют из медицинского института – теперь он подлежит призыву в армию, причем в то самое время, когда советских солдат отправляют на безнадежную войну в Афганистан. Татьяна в отчаянной попытке спасти сына обращается за помощью к своему бывшему деревенскому ухажеру Павлу Терехину – офицеру-десантнику, недавно переведенному в Москву после ранения и теперь служащему в военкомате. Татьяна отдается ему, совершая предательство, – в надежде на то, что Павел вмешается и спасет Анатолия. Однако Павел реагирует точно так же, как и начальник Герберта Анатольевича. Он впадает в ярость: Татьяна не сказала ему о том, что они отказники, и тем самым поставила под удар и его служебное положение. Узнает он об этом только тогда, когда пытается просить за Анатолия. По ходу повествования читатель не раз сталкивается с русскими, которые, оказавшись в неоднозначной ситуации с участием евреев, инстинктивно изливают на них свою злость: