«Молот ведьм» был дополнен в 1509 году «Мирским зерцалом» Ульриха Тенглера – руководством на немецком языке, где были подробно расписаны правила суда над колдунами и ведьмами. Если обвиняемый не сознавался в своем преступлении, его полагалось передать светской власти для сожжения. Если он при допросе молчал, значит, был околдован, и это подтверждало его вину. А если сознавался, то тем более подлежал смертной казни. Часто для обвинительного приговора хватало слухов о колдовстве. Доносчики охотно втягивались в процесс, сообщали подробности, а потом, к своему изумлению, сами становились жертвами доносов. Ретивость судей, присяжных и свидетелей была вызвана не обязательно неприязнью или завистью к обвиняемому, а зачастую просто желанием сплотиться вокруг родной церкви и ненавистью к ее врагам. В Средневековье люди отличались особенно сильным коллективизмом и сплоченностью при недостатке ума и знаний.
Как разоблачить ведьму или колдуна? Ведьма не обязательно должна быть дряхлой и безобразной. Она могла быть (или обернуться) красавицей: настоящая ведьма умеет приворожить к себе мужчин. За ведьмой или колдуном надо было проследить, тайком проникнуть в их жилище, осмотреть все горшки и сундуки. Странные предметы желательно захватить с собой как улики для суда. Не встречалась ли вам предполагаемая ведьма в подозрительном месте, например, около виселицы? Или на перекрестке дорог? Впрочем, достаточно было просто донести судье о своих подозрениях. У нас ведь зря не судят и не забирают: не бывает дыма без огня.
Теофраст знал, что с колдунами, как и с ведьмами, власти не церемонились. Травники и целители вызывали особые опасения. К размышлениям об этом доктора побудила неожиданная встреча с одним старым знакомым в апреле 1525 года.
В тот вечер Теофраст сидел с приятелями в таверне. За столами с пивом люди делились новостями. Страсти кипели. Сапожник Юрген показал доктору листовку:
– Здесь ругают дворян и священников. А что ты об этом думаешь?
– Одни занимаются земледелием, другие – ремеслами, третьи – искусствами и наукой, а четвертые – управлением. Все связаны, и никто не имеет права презирать других. Блажен тот, кто целые дни проводит в работе, строит дома для ближних, а не лишь для себя, делится с окружающими зерном и выращивает виноград не только для своей собственной глотки. Он живет, как угодно Богу. Ведь Бог сам говорит о себе как о владыке всего земного имущества. А человек – лишь его приказчик и распорядитель, он создан для ближнего. Простые люди не хуже графов и князей, они работают. А что делают благородные дворяне? Охотятся, пьют, кутят и играют.
Кто-то спросил: «А что ты скажешь, Теофраст, о священниках?»
– Не позволяй священнику становиться между тобой и Божьим словом. Добрые дела должны быть для церкви важнее, чем молитвы. Скверно, если священник ищет богатый приход, чтобы от него кормиться. Кое-кто из высших церковных сановников погряз во лжи и мошенничестве. Такие люди – лицемеры, последователи Каина. Про них сказано в Священном Писании: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные!»
– Мы простые люди, не учились, как ты. Некоторые ругают правителей, и даже кардинала… Это же богохульство! Разве так можно?
– У всех свои недостатки. Папа тоже когда-нибудь снимет свою тиару, а вместе с ней спесь, гордость, алчность и заносчивость… Не каждому, кто забрался наверх, есть чем гордиться. Чем выше обезьяна, тем больше виден ее зад, а она все равно упорно лезет вверх…
Слова Теофраста были встречены одобрительным смехом.
– Чем выше забрался, тем больнее падать. Недостойные князья, епископы и богатеи глубже проваливаются в ад, чем бедняки, – добавил доктор.
– Это безбожник и еретик! Он подбивает к непослушанию властям! Не слушайте его: он действует по наущению дьявола! – неожиданно крикнул один посетитель таверны. Он был по виду похож на монаха, и раньше его здесь не видели.
– Это неправда, – раздался чей-то голос.
– Да, это ложь! – дал ответ Теофраст своему противнику. – Если бы я говорил по наущению дьявола, то люди были бы на вашей стороне, а не на моей. Если люди прислушиваются к моим словам, то, значит, Бог и правда на моей стороне.
Монах промолчал. В таверне случалось всякое – ссоры, потасовки и драки. В ход могли даже пустить оружие, и надо было уметь постоять за себя. Но к монаху вдруг подошел клоун в колпаке с бубенчиком и похлопал его по плечу: «Какой же это еретик? Это наш доктор. Ты что-то перепутал, приятель! Споем „Путаницу“», – предложил он другому циркачу, и вместе они запели:
Жил в мужике богатый дом,
Пил хлеб, закусывал вином…
Он на ночь хлев пускал в коров,
Срывал деревья с груши,
В деревню лес возил из дров,
На лодке плыл по суше…
Скоморохи пустились в пляс. Все развеселились, и ссора забылась. В первом из выступающих Теофраст узнал Петера, которого он одним из первых встретил в Зальцбурге. Петер показал несколько фокусов и пошел вокруг столов с шапкой. Люди смеялись, хлопали костяшками сжатых кулаков по столу и кидали монеты. Теофраст пригласил к себе Петера за стол и угостил вином. Тот тоже бродил по городам, им не раз доводилось встречаться и было что вспомнить.
– Спасибо, друг! – cказал ему Теофраст.
– Будь осторожнее, Тео! – шепнул Петер. – Этот монах не из тех, с кем можно спорить!
Сосед по столу спросил Теофраста:
– В листовке нас призывают применить против господ силу. Что ты на это скажешь?
– А что делать мужу, если жена ему изменяет? – ответил Теофраст вопросом на вопрос.
– Поколотить ее? Выгнать из дома? – раздались голоса.
– Нет, – возразил Теофраст. – Разумный муж потолкует с ней, и они вместе найдут решение. На благо семье, на благо детям.
Его последний ответ многим не понравился. Теофраст задумался. Совет был хорош, но у него-то семьи не было. Сам он был вспыльчивым, взрывным, в споре мог прихвастнуть и обругать противника последними словами. В гнев впадал легко и не знал меры. Будучи убежденным противником смертной казни, доктор мог сгоряча заметить, что все же плохих аптекарей следовало бы повесить. «Но речь шла о насилии, так что ответ был правильным», – решил Теофраст и успокоился.
Монаха Армина в таверне на этот раз не было. Не было и августинца Кастенбауэра – он попал в тюрьму. Кардинал решил покончить с ересью и преследовал сторонников Реформации. О чем бы ни зашла речь, к этому возвращались:
– А где же проповедник Матиас? Что-то его давно не видно.
– Его осудили на пожизненное заключение. В башне Миттерзилле.
– Там в сыром подвале он долго не протянет.
– Но он же сбежал!
– Из этой башни? Никогда не поверю.
– Я видел своими глазами. Его сковали цепями, посадили на лошадь и привязали к ней. Три всадника повезли Матиаса в башню, а по дороге зашли в трактир. Матиаса оставили перед дверьми и вокруг собрались любопытные. Он крикнул им: «Люди добрые! Меня хотят сгноить в темнице. Я страдаю за вас, за правду. Помогите, Христа ради!»
– Кто же свяжется с вооруженной охраной?
– Собралась большая толпа. С ними был молодой Штекль из Брамберга и его друг – этим ребятам сам черт не страшен. Они освободили Матиаса, и он скрылся.
– Ах вот за что казнили Штекля!
– Да, этих двоих кардинал Ланг приговорил к смертной казни. Без суда.
– А как же законы?
– Он сам себе закон.
– Говорят, городской палач сперва отказался рубить Штеклю голову. Но пришлось – у него работа такая.
– У Штекля много родни и друзей. Они этого так не оставят.
– Недовольные есть даже среди дворян и священников.
К разговору прислушивался человек, одиноко сидевший за дальним столиком. Похоже, что это был бродячий монах. Из-за капюшона не удалось запомнить его лицо. Неужели доносчик Ланга? Подозрение мелькнуло в голове Теофраста, но он тут же отвлекся. В таверне неожиданно появился его знакомый, которого он давно не видел, – Михаэль Гайсмайер. Это был высокий и стройный, крепко сложенный мужчина, с короткими волосами темно-каштанового цвета. На нем был изящно сшитый камзол из дорогого сукна. Искрящиеся, насмешливые глаза придавали лицу особое обаяние. Мужественный, быстрый и решительный, Михаэль всегда был любимцем женщин и душой компании.
Вошедший сразу подошел к столу:
– О, кого я вижу! Привет, Тео!
– Привет, Михль! Рад тебя видеть! Садись за наш стол!
– Хорошо. У меня удачный день. Я всех угощаю!
Они не видели друг друга уже несколько лет. Теофраст спросил:
– Как ты тут оказался?
– По делу. Приехал ненадолго.
Михаэль, уроженец графства Тироль, соседнего с архиепископством Зальцбургским, был на три года старше. В последние годы они общались редко, но с неизменной симпатией и были друг с другом откровенны. Теофраст подолгу нигде не задерживался, и у него не почти не было близких друзей. Людей, с которыми он поддерживал связь на протяжении нескольких лет, можно было пересчитать на пальцах одной руки. С первого взгляда нельзя было понять, что сближало его с Михаэлем. Тот казался полной противоположностью Теофрасту.
– Давай споем нашу студенческую, – предложил Михаэль, и они затянули гимн вагантов:
В итальянской стороне, на чужой планете
Предстоит учиться мне в университете.
До чего тоскую я – не сказать словами.
Плачьте, милые друзья, горькими слезами…
Всех вас вместе соберу, если на чужбине
Я случайно не помру от своей латыни…
Если те профессора, что студентов учат,
Горемыку школяра насмерть не замучат.
Если насмерть не упьюсь на хмельной пирушке,
Обязательно вернусь к вам, друзья, подружки!
Их пути не раз пересекались. Оба учились вдали от родного дома и познакомились давно, в Венском университете. Получив звания бакалавров, Теофраст и Михаэль встретились в Шваце на севере Тироля. Этот городок в живописной долине реки Инн был вторым по значимости в империи после Вены. Здесь добывали медь и серебро, из которого чеканили монеты. На шахтах Шваца работали больше 20 тысяч рудокопов. «Серебряный век» принес городу богатство и славу – здесь селились знатные люди, художники и ученые.