Сейчас Вера наверняка кусает губы, а у меня перед глазами темнеет от желания в них впиться. Крепко, до боли, как вчера ночью, когда меня остановили её пьяные слёзы, и желание подмять под себя очередной трофей резко переплавилось в потребность о ней заботиться.
– Скорее узнали правду про меня.
– Зато теперь ты свободна жить так, как тебе хочется, – говорю со всей необходимой ей сейчас уверенностью. – Тоже мне проблема. Прорвёмся. Лучше расскажи, какого хрена ты подорвалась в такую рань?
– Ты жутко ворочаешься.
В голосе бледная улыбка. Уже лучше.
– И ты решила отомстить мне, гремя посудой?
– Я решила, что сытым ты более приветливый.
Вера не ошиблась, только этим утром мой идеальный завтрак – она сама. Моё тело горит от нетерпения скорее вдавить её в жёсткий матрас. Видимо мозг, восприняв похмелье, как угрозу жизни, в срочном порядке врубил инстинкт размножения.
– Сейчас мне поможет только пара сотен таблеток аспирина, – вру, небрежно зачёсывая пальцами волосы со лба.
Она стоит за спиной, чего-то мнётся. Я задерживаю дыхание, Вера наоборот – резко выдыхает и скрещивает руки на моём животе, доверчиво вжимаясь щекой в правую лопатку, отчего в подреберье отдаёт слабый укол стыда за похабные мыслишки.
– Мась, прости за то, что подбросила часы. Я не имела никакого права так поступать.
– Брось. Я тебе даже благодарен, – хмыкаю, едва сдерживая полный страданий стон. Проклятый организм рвётся в бой, намереваясь срочно заняться воспроизведением потомства, даже невзирая на дикую слабость. Я хочу её. Хочу постоянно, а в моменты, когда неприступная ледышка становится такой податливой, моё желание переходит в ранг помешательства. – Ты, Вера, сама себя на блюдечке предложила. Признайся, если б не чувство вины, хрена бы ты плясала под мою дудку.
– У тебя всегда всё так просто?
Ответить мне не даёт громкий хлопок входной двери. Проходной двор, а не комната.
– Лихо, паршивец, ну и куда ты пропал? – капризно тянет знакомый до оскомины голосок. Господи, за что?! Почему сейчас?! Так звучит самый бездарный косяк в моей жизни. Ещё никогда эффектная обёртка не была столь далека от содержания. – Договорился о встрече и выключил телефон. Нет, ну нормально, а?
– Соня, я не перезвонил тебе месяц назад! – кривлюсь, как от удара в печень. Дыхание разом тяжелеет пресыщенное сладостью фруктовых духов, которые с бодуна отдают какой-то стойкой брендовой гнилью. Меня начинает подташнивать в разы интенсивнее. – Ты б ещё год спустя припёрлась. Мой косяк давно пора списать за сроком давности. Обстоятельства изменились.
– Неужели? – скептично улыбается Сонино отражение в окне.
– Представь себе. Разве не видно – я при смерти.
– Не видно. Придумай что-нибудь весомее.
– Женюсь, – зажмурившись выплевываю страшное ругательство. – Всё – галстук, кольца, Мендельсон. Куда весомее?
Вера, вздрогнув, осторожно расцепляет руки, а я, отвлёкшись на необходимость побороть рвотный позыв, немного не успеваю перехватить её кисти. Как всё не вовремя.
– Не впадай в крайности, ревнивец. Я летала с папой в Париж. Всего-то забыла предупредить. Зато теперь я вся твоя. Избавься скорее от своей подстилки безродной. Я соскучилась.
Сплошные "я", в этом вся Соня.
Глава 30
Одна из многих
Вера
Это я что ли безродная?!
– Ты ничего не путаешь? – разворачиваюсь лицом к охамевшей гостье Матвея, и дальнейшая тирада, призванная сравнять нахалку с тонким слоем пыли у плинтуса, вся разом отправляется в воображаемую мусорную корзину.
Каждая мелочь, от снисходительной дымки в васильковых глазах, до превосходства, застывшего на самом краю меланхоличной усмешки, буквально кричит о безупречной родословной молоденькой брюнетки.
– На чём мы там в прошлый раз становились, Лихо?.. Ты хотел опробовать скарфинг*. Хорошо, я согласна, – мурлычет она, царственно глядя на Матвея будто бы сквозь меня. И пока я в лёгкой прострации пытаюсь понять о чём идёт речь, попутно соскрёбывая с пола свою самооценку, соблазнительно стягивает повязанный вокруг шеи шарфик.
Эффектное шоу сопровождается спонтанным желанием плеснуть ей в лицо кипятком, подстёгнутое потяжелевшим дыханием Лиховского. Ему, чёрт возьми, это нравится! А как иначе? Вошла ж она как-то – значит, есть ключ. Значит не в первый раз. И обычно находчивый Матвей слишком явно завис. Онемел он там что ли?
Тело за секунду словно вывернуло наизнанку и схлопнуло обратно, отчего теперь между рёбер дрожит всё что только может дрожать. Эмоции такой мощи раздирают меня впервые, подстёгивая собрать назад напрасно выложенные вещи. Хватит уже испытаний. Навязалась спьяну, пора и честь знать.
– Тебе здесь делать нечего, – звучит за спиной эхом колючих мыслей, но при попытке отойти Лихо снова пытается перехватить мою кисть. Извернувшись, упрямо отступаю к столу. – Вера!
Командные нотки больно ударяют по ушным перепонкам, не добиваясь, впрочем, требуемого подчинения. Отрицательно качаю головой, игнорируя суровость его взгляда призванного приколотить меня к месту. Я устала быть лишней.
Матвей решительно настроен меня поймать, я так же решительно пытаюсь увернуться. Недавнюю эйфорию будто сдуло в форточку, и ревность туго натягивает каждый мой нерв, заставляя держаться подальше от источника боли.
– Иди сюда, Вера, – строго просит он.
Я в ответ продолжаю пятиться до тех пор, пока не упираюсь поясницей в стол. Воздух пропитан разочарованием и его катастрофически не хватает для нормального дыхания. Путаются мысли, не давая осмыслить, чего я добиваюсь своим отступлением.
– Да пусть катится, – нетерпеливо фыркает Соня, бросая в мою сторону недоумевающий взгляд. – К вечеру найдёшь себе кобылку посвежее.
Сердце бешено ударяет по рёбрам, а вдох так и застывает комом в горле. Это как нужно себя не уважать, чтобы добровольно вписаться в бесконечный забег его любовниц, где каждая заведомо моложе наглее и выносливей?
– А ну стой! – быстро преодолев оставшееся расстояние, Матвей сгребает меня в охапку, крепко прижимает спиной к своей груди, после чего насильно подтаскивает к нахмурившейся гостье. – Соня, познакомься, это Вера, моя девушка. И когда я говорю "девушка", то я имею в виду, что тебе придётся перед ней извиниться.
– Лихо ты ночью вместо шампанского отбеливатель пил? Твои "девушки" – изображает она в воздухе кавычки, – и я – немного разный уровень. Точнее совсем разный, примерно как брильянт и тараканья попка.
– Отлично. Делай что говорю, и уноси свою попку откуда принесла.
– Мась, пусти, – раздражённо веду плечами, но кольцо его рук под моей грудной клеткой смыкается ещё крепче. Бессильно скрипнув зубами, чеканю, почти не слыша себя за гулом в ушах. – Пусти, сказала.
– Даже не надейся, – говорит он уверенным полушёпотом мне на ухо и в груди что-то обрывается, посылая сведённым мышцам мгновенный сигнал расслабиться. Понимаю – вот оно, то неопределимое, чего мне так сильно не хватало в Саше и то, что так сильно привлекает в Матвее. Мне нужно постоянно чувствовать свой берег. Мой мужчина должен уметь укрощать меня любой: спокойной, капризной, своевольной. Вот Мася – легкомысленный зелёный хулиган – стопроцентно мой берег. Просто время сыграло с нами злую шутку: я переросла его не пятью годами возраста, а пятью годами самодисциплины.
– Остынь, Лихо. Можешь выдохнуть, – что-то в породистом, не по возрасту проницательном лице Сони неуловимо меняется. Покрытые блеском пухлые губы расползаются в беспечной улыбке, голос становится звонким, непринуждённым, и только в прищуре глаз крепчает недобрый холод. – Раньше ты не был таким скучным, ценил свободу и невинные шутки... ну да ладно, не моё дело. Считай, что я заехала вернуть ключи.
Знакомая фраза, отмечаю с нервным весельем. Не так уж и проще находиться по ту сторону, если соперница та ещё пиранья.
– Оставь их в вазе на тумбочке. Там, откуда свистнула. – убийственным тоном рубит Матвей.
– Ну зачем грубить? Я ключики случайно в сумочку вместе с бельём смахнула. Вспомни, сколько мы тогда не спали... Если б твой телефон не молчал, мы бы выбрали более удобное время для... встречи старых знакомых – вкрадчиво тянет Соня, расчётливо прикармливая мою ревность, отчего та заново ерошит внутри меня острые иглы – беспомощность, ярость и какое-то чисто женское унижение, кричащее: "Посмотри, я лучше тебя, моложе, опытнее. Я знаю, от чего его по-настоящему уносит, а что ты?!". Она бьёт точно в цель, хлещет по щекам болезненным румянцем, вышибает воздух. Смеётся Сашиным голосом: "Ты забитая, Вера. Зануда". Хохочет самоиронией: "А что в пакете, Вера, снова пельмени? Этого с утра хочет молоденький мальчик? Ничему тебя жизнь учит, да, дурочка?" Из-за противного звона в ушах пропускаю часть Сониной речи, вникая в суть только ближе к концу. – Откуда мне было знать, что значит твоё молчание по всем фронтам?
– Оно значит только то, что даже мой автоответчик больше не хочет слышать твой голос, – ледяным тоном произносит Матвей. – Извинись и пошла вон.
Соня замирает, прищуривается, а затем начинает громко смеяться, до заблестевших на ресницах слёз.
– Знаешь, дорогой, я ж могу устроить так, что она завтра где-нибудь свернёт себе шею. Но если бы я убирала каждую суку, которую ты поимел за последние полгода, то в радиусе пары километров остались бы одни младшеклассницы и пенсионерки. Твой паршивый характер не стоит таких жертв, даже будь ты мне ровней. Я лучше дождусь, когда Лихо наиграется. Не в первый и не в последний раз.
– Я до сих пор не услышал главного.
– Ах, да. Извините, тётя, – васильковые хищные глаза смотрят прямо и уверенно, в движениях холодное спокойствие. – Мне правда очень жаль.
Только проглотила "вас" – "Мне правда очень жаль вас", но взгляд договорил не хуже слов.
В каком-то ступоре смотрю, как она достаёт из сумочки забавного плюшевого зайца с ушами раза в два длиннее тушки, по-хозяйски усаживает игрушку на тумбочку между собратьев, и мысленно гашу в себе бурю. Но проблема в том, что гнев уже не гасится, очевидно мои резервы спокойствия исчерпали себя подчистую. Я неумолимо закипаю.