Вера какое-то время продолжает обнимать меня за шею, внимательно вглядываясь мне в глаза, затем молча кивает и дальше на рожон не лезет. Видимо сочла такой расклад приемлемым. Она довольно неплохо улавливает моё настроение и если бы не постоянное стремление подогнать всё под какие-то свои рамки, цены бы ей не было.
Стоя на крыльце, задумчиво осматриваю наш внешний вид. Я в одном спортивном костюме, Вера в пуховике и сланцах. Повезло, мне никогда не приходило в голову представлять себе это событие, тогда бы в полку моих личных разочарований прибыло.
– Вера, всё хорошо, – хмурюсь, глядя на свою парализованную резким осознанием спутницу. Она медленно мотает головой, делает шаг назад.
– Ты привёз меня к себе домой, – в надломленном голосе осуждение, если не сказать ярость.
– Не нагнетай. Мы просто поздороваемся, выпьем чай и сразу вернёмся в общагу воспитывать твоего оборзевшего огрызка, – мрачно сообщаю, глядя на неё исподлобья. – Просто чай с тортом. Выдохни.
– Мася, ты не имел никакого права... Знакомят с родителями, когда всё всерьёз!
– А я что, по-твоему, прикалываюсь?! – рывком привлекаю ледышку к себе, не обращая внимания на опасный треск пластиковой коробки в её руках, ибо охваченную паникой Веру от побега не остановит ни тот факт, что я предусмотрительно сунул себе в карман ключи от машины, ни практически босые ноги. – Идём, не тормози. Если ты здесь, значит я сто раз подумал.
– Ах ты подумал! Про Лизку не забыл – нет? С какими глазами мне тебя своим показывать?
Вот же заладила. Ромашка бы на её месте точно не парилась.
– Зачем показывать? Мы как бы уже знакомы. Переживу.
В этот момент нас чуть не сшибает дверью в куцый грязно-серый сугроб у крыльца. Ромка как всегда носится ураганом.
– Здрасти, – растерянно лыбится мелкий, пытаясь незаметно спрятать в рукав сигарету, но заметив Веру присвистывает. – А ты, брат, не хило отметил...
Глава 32
Четыре причины сбежать
Вера
Сидя на светлой крохотной кухне, я вяло жую шоколадный торт, глядя на своё отражение в электрическом самоваре, и напряжённо считаю.
Один – разница в возрасте. Чем она больше, тем меньше шансов создать долговечные отношения. Уже пятилетний разброс повышает вероятность развода на восемнадцать процентов по сравнению с союзом одногодок. И это не мои домыслы, а результаты соц. исследования, которое чёрт меня дёрнул на днях погуглить. Жаль среди знакомых нет ни одной такой пары, чтобы подтвердить или опровергнуть найденную информацию.
Два – Соня и подобные ей пираньи, коих явно наберётся двузначное число. Да, возможно, знакомить их с матерью Лихо не спешил, но переломать мне кости можно и без родительского благословения. Причём боюсь я не столько боли, сколько стать Матвею обузой с сожжённым кислотой лицом. Нравы на окраине суровые, как я узнала из криминальной хроники.
Три – Лихо однозначно плохой парень. Такой вряд ли захочет меняться, а я не настолько наивна, чтобы тешить себя иллюзиями, будто в глубине души он мечтает платить налоги или отвозить с утра наших детишек в садик.
В школе будучи "правильной" девочкой отличницей, я удачно проскочила период увлечения подобными ему хулиганами, теперь вот навёрстываю, по уши втрескавшись в это воплощение всего запретного, а значит неизведанного и до дрожи притягательного.
Четыре – Лиза. Тут совсем без вариантов. Мы не сможем скрываться всю жизнь, а она не простит. На словах ещё может быть, но прежнего тепла в отношениях нам точно не сохранить.
Я насчитала как минимум четыре весомые причины сбежать от него прямо сейчас. Всадить вилку в ногу болезненно-бледного Матвея и пока он будет крыть благим матом женскую подлость, нестись отсюда сверкая пятками. От воплощения задуманного в жизнь меня останавливает только Надежда – его мать. Если я сейчас разочарую эту добродушную женщину, то угрызения совести сожрут меня живьём. Потому что никто и никогда не проявлял ко мне столько заботы, сколько она за полчаса знакомства.
– Сынок, ты совсем ничего не ешь. Зачем нашей Верочке задохлик? – вырывает меня из раздумий вопрос несмолкающей Надежды. Непосредственностью Мася явно в неё, однако мне на фоне отношений в собственной семье такая простота очень даже импонирует. – Куда подевался гроза холодильника?
Лихо, тоскливо глянув на нетронутый кусок торта, морщится и решительно отодвигает от себя тарелку.
– Меня Вера с утра плотно накормила. Не лезет больше.
Врёт и не краснеет.
– Так вы вместе живёте? И ты молчал?! А я гадаю, чего тебе в дедушкиной каморке последний год, как мёдом намазано... – очевидно неверно истолковав мою ироничную усмешку, она смущённо сжимает край шерстяной кофты. – Я сама виновата, не смогла обеспечить мальчикам лучшую жизнь. Что той зарплаты вахтёрши – только на самое необходимое. К сезону навяжу носков шерстяных, продам. Что выручу, тем и богаты. Если бы не Матвей, даже не знаю, как справилась бы. Сынок и крышу новую поставил, и машинку стиральную купил, чтобы я у колодца зимой в ледяной воде не полоскала. Ромку тоже сам одевает, компьютер вот на день рождения подарил, мотоцикл. Ещё со школы весь дом на себе тянет. Кем только не успел поработать...
– Мам, перестань, – напряжённо прерывает её Лихо.
– Вот он всегда у меня стеснительный такой, чуть похвалишь – сразу в штыки. И с девушками также – соседские девочки только во дворе покажутся, а его и след простыл. Я уже, грешным делом, боялась, что Матвейка из этих...
У меня от таких откровений даже чай устремляется носом.
– Мама! – страдальчески стонет Лихо, под мой отрывистый кашель.
– ... Меньшинств новомодных, – продолжает она, заботливо похлопывая меня по спине. – Ну а что мне думать? Даром что ли битый постоянно ходишь?
– Со скейта навернулся, я ж рассказывал.
– Конечно, декабрь самый сезон. Ты скейт с санями то не путай.
– Ой, а вы покажете Матвейкин альбом? – встреваю в надежде съехать с неприятной ему темы. Мне ли не знать отвратный вкус лжи. – Интересно, каким он был в детстве.
– Да хулиганил ещё больше Ромки, – любовно потрепав меня по плечу, Надежда встаёт из-за стола. – Это сейчас, он серьёзный парень... вернее теперь, надеюсь, мужчина...
Приходит черёд Матвея давиться чаем. Ну Надежда, святая простота...
А он? Каков конспиратор! Интересно, я буду так же блаженно-слепа к своим детям?
– Так ты мне девственником достался? – шепчу ехидно, пользуясь тем, что Рома почти сразу ушёл гулять и мы, наконец, остались наедине.
– Цени, сладкая, – в тон мне язвительно отзывается Лихо. – Я тебе поверил, переспал с тобой, теперь не отвертишься. Ты меня испортила, значит обязана стать моей девушкой. По-настоящему.
Смотрю в осунувшееся, юное, но такое серьёзное лицо Матвея, и колючий смешок тонет во взволнованном выдохе. Да, я не принимаю его всерьёз. Вернее, не принимала. Не знаю, в какой момент всё поменялось: в сарае, когда Лихо вместе с кулоном подарил мне часть своего незамутнённого преступностью детства, или прямо сейчас, вместе с осознанием, что он привёл меня не просто в свой дом, а в узкий круг людей, для которых так отчаянно стремится остаться хорошим.
Без понятия, да и неважно теперь. Наша связь итог не одного и не двух дней тесного общения, даже не результат короткого срока, что мы друг друга знаем. Это нечто большее, чем здоровая эволюция чувств от симпатии до привязанности – это какая-то больная зависимость. Просто само осознание грянуло с внезапностью летящей пули.
Отказаться от него, всё равно что себе больно сделать – облиться бензином и подкурить единственную в своей жизни сигарету.
– Мась... – зачарованно тянусь к Матвею, охваченная дурной потребностью подкрепить свои слова поцелуем. – я, кажется...
"Влюбилась" заменяет ёмкое "Сука!" – реакция на пролитый на руку чай.
– Самокритично, – дует он мне на кисть, даже не пытаясь скрыть приступ обуявшего себя веселья. – Ты для верности ещё безымянный через мясорубку пропусти. Не дури, я ж зову не замуж.
– И зря, между прочим, – строго отмечает входящая на кухню Надежда. – Верочке наверняка уже хочется стабильности. И ты рядом с такой умницей сам не заметишь, как повзрослеешь.
– Ма-а-ам! Ну что за минута позора? – убито стонет Матвей, пряча лицо в ладонях при виде тонкой папки, коряво подписанной чёрным маркером "Совершенно секретно". – Нет бы показать школьные снимки, где я получаю грамоту, или стою в красивом костюме на выпускном, ты принесла этот паршивый компромат! Так и хочешь разделить мою жизнь на "до" и "после".
– Что "мам"? Я старая и хочу успеть увидеть внуков, – бормочет она, смаргивая выступившие слёзы. – Глянь, Верочка, какой карапуз. Здесь Матвейке почти годик. Разве не прелесть? Вы бы так хорошо смотрелись с малышом на руках.
Подняв взгляд от черно-белого снимка, с которого очаровательный кроха Лиховский бесстыже светит голым задом, шлю ему озорную улыбку.
– Тебе идут короткие стрижки. Особенно под ноль...
Пусть побесится, не всё мне одной кипеть.
– Забудь.
– А вот Матвей попросил выбрить ему солнышко на макушке...
– Мам, а это ещё что? – ловко переводит он стрелки недоумевающим кивком в сторону зажатых подмышкой у матери полусапожек.
– Это для Верочки, – смущённо вспыхивает Надежда, протягивая мне обувь. – Бери, бери. Себе покупала по уценке, но ноги страшно отекают, так и пылятся без дела. Может они, конечно, не особо модные, зато тёплые. Теплее сланцев...
– Мам, мы спешим, – торопливо выхватывает сапожки вскочивший из-за стола Матвей и, поцеловав мать в щёку, дёргает опешившую меня за собой следом. – Спасибо за подгон! Поболтаем в другой раз.
– Ты реально подумал, что я фыркну? – решаюсь спросить уже сидя в машине и, не сумев скрыть в голосе обиду, отворачиваюсь к окну.
– Что здесь такого? – спокойно спрашивает он, будто на самом деле не понимает. Может, так оно и есть, куда юному шалопаю столько проницательности? – Ты из другого мира. Я не могу смотреть как её обижают и не хочу обижать тебя. Дурацкая была затея знакомить вас.