Содрогаясь от полузабытого удовольствия, медленно вжимаюсь в податливое тело. Она мокрая, внутри даже больше, чем снаружи, и от жаркого тихого стона, от плавного, такого знакомого движения бёдер мне навстречу, от осознания, что ожидание того стоило – сносит крышу. Слишком долго ждал. Внутри всё лавой кипит, шипит углями на нервах, и хочется долбиться в неё остервенело, так адски хочется, что аж больно.
Дыхание Веры мне в шею – тяжёлое, томительное, распаляющее – сладко отдаётся в паху, заставляя сжать челюсти, чтобы не послать к чёрту первоначальные намерения. Это просто невероятные ощущения, одновременно облегчение и мука, раздирающие мои истосковавшиеся по таким удовольствиям чресла на части. Только мне мало тела, всегда было мало, мне хочется подмять её волю, распробовать такое необходимое и желанное доверие.
Вера отрывисто постанывает, выгибается, пытаясь ускорить заданный мною ритм, слишком медленный для грызущего нас голода. Тоже истосковалась. Оттаяла Ледышка... Шарит по моему лицу рассредоточенным взглядом, почти на грани. Пора.
– Расслабься, – обхватываю горло ладонью, максимально близко к подбородку, совсем легонько, не напрягая пальцев. Пока только присматриваюсь, постепенно наращивая частоту и глубину своих толчков.
Наши лица так близко, что я чувствую ритм её дыхания даже не слухом, а кожей. С каждым движением Вера прижимается теснее, запах полыни, растёртой под нами, ощущается острее и каждый мой атом воем молит об избавлении, искрится, дрожит в ожидании взрыва. Её покорность адски возбуждает, но адреналин обостряет внимание, позволяя пропустить через себя уйму нюансов, которые раньше смазывались в погоне за разрядкой.
Она нереально красивая с закушенной до крови губой и зардевшимися щеками, с мелкими каплями испарины на лбу и участившимся, сбивчивым дыханием, подгоняющим двигаться ещё быстрее, грубее, резче. Подловив момент глубокого вдоха, сжимаю руку. Сосредоточенно считаю секунды, чтобы не сойти с дистанции первым, дурея от вида Вериной беспомощности и осознания, что нет в ней ни страха, ни стремления сбросить мои пальцы. Наоборот, острые ногти требовательно впиваются мне в лопатки, кромсая остатки выдержки вместе с кожей. Желание вдохнуть, заставляет её мышцы напрячься. Я не могу разделить с ней это чувство, но вижу паническую жадность, с которой она безуспешно пытается наполнить грудь кислородом. Давление в лёгких растёт, отдавая мне в ладонь сумасшедшей дробью пульса. Нирвана не за горами. Её жизнь в моих руках. В моей руке. И нам обоим это одинаково кружит головы. Только теперь я расслабляю хватку и готов зарычать от облегчения, почувствовав финальную дрожь, тряхнувшую Веру вместе с первым глотком воздуха, потому что сам отчаянно балансирую на грани. Слишком близко подступило наслаждение, слишком велика была взятая на себя ответственность.
Остановившись на пару мгновений, аккуратно убираю пальцы с запрокинутой шеи и только затем, поймав губами блаженную улыбку Веры, сам проваливаюсь в рай.
Воскреснуть получается далеко не сразу. Сознание возвращается медленно, сначала звуками, ощущениями, запахами и только затем способностью ворочать языком.
– Я люблю тебя, мать моего сына, – первым делом решаю начать с главного. Вера беззвучно шевелит губами, но затем просто вплетает пальцы в волосы на моём затылке и целует в подбородок. – Прости дурака. Ты права, неважно зачем и почему – близким нельзя врать. Теперь я честный предприниматель, правда на мне висит нехилый долг, но к весне появится первая прибыль. Не обещаю быть паинькой, характер ломать, наверное, уже бессмысленно... Но скучно со мной не будет. И больно тоже нет. Больше нет. Обещаю.
– Знаешь, Тёма когда родился, крошечный был такой... Я тебе звонила. Потом испугалась сама себя, силы своих к тебе чувств и твоего упрямства. Боялась, что отнимешь, испортишь... А в итоге отняла я. Прости и ты меня. Ты уже не увидишь его первых шагов. Это было настолько потешно и волнительно... До сих пор не верится, – голубые глаза смотрят так потеряно и виновато, что я, не выдержав, сгребаю её в объятия.
– Ничего, родишь ему сестричку. Её первые шаги я уже точно не пропущу. Пошли, Ледышка, одену тебя, ты дрожишь. Накинем сверху пиджак, чтобы мужики левые на мою женщину не облизывались.
– Лихо, – тихо зовёт она, послушно поднимаясь с примятой травы. – А ты уже совсем не Мася... Быстро взрослеешь, как и наш сын. Я люблю вас. Вы моя жизнь, мой воздух.
Эпилог
Всего лишь километры
Мелкий косой дождь разразился внезапно под вечер. Трава на лужайке противно чавкает под ногами, мокрые пальцы скользят по прищепкам, а блуза за пару минут промокла насквозь. Но настроение у меня великолепное.
Во двор только что заехал внедорожник Лиховского. Наш пятилетний сын, едва выскочив из машины, с зонтом наперевес бросается к крыльцу, где Муся уже заваливается набок, затягивая неизменное: «умр-р-р-ру!». Такой же самостоятельный, как и его отец.
– Угадай, чей зад сегодня будет отшлёпан? Рехнулась под дождём бродить?
Мой протест тонет в коротком поцелуе.
Лихо отбирает у меня сырое бельё, кутая свободной рукой в свои объятья. И всё это время глаз с меня не сводит. Чёрных и жгучих. Лукавых и пронзительных. Подтверждающих, что обещание будет выполнено непременно. Мне моментально становится жарко. Я начинаю выпадать из реальности, забывая про свои дела, погоду, про то, как нужно дышать... Уже не первый год замужем, а до сих пор хочется прикасаться к нему постоянно, проверить – реален ли? Такой незаменимый, дерзкий, темпераментный... Мася.
Периодически пытаюсь прекратить так называть его у себя в голове: всё же сумел покорить даже взыскательные запросы моей матери, в чём она вслух никогда и под пыткой не признается. Не выходит. Наверное, потому что это прозвище каждый раз напоминает, что по-детски незамутнённая преданность семье в нём неубиваема.
– Ну-ка отпусти! – мягко упираюсь ладонями в крепкие плечи. – Я ещё не закончила!
Он как будто не слышит и вновь тянется за поцелуем Вкус дождя и нажим твёрдых губ окатывают удовольствием, сбивая дыхание.
– Нам нужно в душ, – врезается мне хрипло в рот. – Срочно... Прямо сейчас...
– Бельё... – напоминаю, выразительно скашивая глаза в сторону прибитых дождём простыней.
– Пусть висит, что ему будет? – протестует Лихо.
– Ему – ничего. И тебе... ничего! – поддразниваю, откидывая с шеи мокрые волосы.
– Знаешь, что в моём районе бывало за шантаж?..
И я не выдерживаю, просто не в состоянии сопротивляться его взгляду требующему и многообещающему.
– Пойдём домой, покажешь, – уступаю, несильно, совсем чуть-чуть, прикусывая колючий подбородок.
Этого Лиховскому достаточно, чтобы расплыться в дерзкой ухмылке.
– Бельё говоришь...
И ураганом проносится между бельевых верёвок, срывая простыни с таким самозабвением, что прищепки в стороны летят.
Я закусываю улыбку, качая головой. Это был бы уже не Лиховский, если б поступил иначе.
Хотя назвать нашу пару идеальной у меня язык не повернётся.
Он всё такой же бесшабашный, я до ужаса прагматичная.
Он вспыхивает как спичка, я отпускаю тормоза только в постели.
У него проблемы с выдержкой, у меня с задором.
Он огонь. Я воздух.
Мы так же спорим по пустякам, как минимум раз в день. Это уже своего рода ритуал, с обязательным выносом мозга и бурным примирением. Но наш союз удивительно гармоничен. Я направляю энергию Лиховского в правильное русло, а Матвей окружает нас с Тёмой заботой. И ни одна мало-мальски серьёзная трудность за пять лет в нашу жизнь не проскочила.
Что ещё для счастья надо?
Вообще-то, есть кое-что, чего даже Лихо не в силах изменить...
Я так привыкла с этим жить, что худой силуэт у ворот кажется игрой воображения.
– Лиховская, ну ты чего застыла, будто призрак увидела?
Подчёркивать то, что я теперь ношу его фамилию личный фетиш Матвея. Обычно меня это окрыляет. Но не сейчас. Я даже ответить не способна – не хватает воздуха. В грудь словно врезался камень, вытолкнув весь кислород.
– Там это... Мать пирог передала. – продолжает он напряжённо, проследив за моим взглядом. – Мы с Тёмой чайник поставим. Держи.
Свободной рукой накидывает мне на плечи свой пиджак и пару секунд крепко обнимает со спины.
Это диалог без слов.
Его немое «Помни, я рядом. Сейчас. Всегда. Только позови».
На негнущихся ногах иду к воротам. Иду как на казнь, загоняя в себя желание перейти на бег. Причём в какую сторону хочу бежать так сразу сказать сложно.
«Не звони мне больше».
Брезгливый голос из прошлого – как удар в солнечное сплетение.
Он идёт из подсознания постоянным фоном.
Глупо убеждать себя, что всё давно забыто. Я знаю, что Лиза не простила меня. Постоянно вспоминаю, как близки мы с ней были когда-то. Как она ревела в трубку, проклиная Лиховского. Помню слово в слово, и не могу сдержаться от слёз.
Пара шагов, а я уже полностью вымотана.
Я уговорила себя отпустить прошлое. Убедила в этом свой ум, но в душе всё равно прочно обосновалось чувство вины. Оно меня душит, потому что вместе с Матвеем, я словно сманила от сестры женское счастье.
Знаю, что мать тоже винит во всём меня. Она никогда не говорит открыто, но с какой-то садисткой дотошностью посвящает в очередную Лизкину личную драму.
Парень, с которым сестра готовилась к свадьбе, попал в аварию. Повезло, что выжил. Не повезло, что в машине с ним была путана. Второму – молодому успешному предпринимателю, светил срок за мошенничество. Он сбежал из страны. Один. И вот полгода назад её снова бросил жених. За неделю до свадьбы. Были приглашены гости, куплено платье, а рано утром он позвонил из другого города, сказать, что в командировке столкнулся с бывшей. Видимо, столкновение вышло фатальным. Для Лизы точно.
И вот теперь, спустя почти шесть лет молчания, она сама приехала к моим воротам.
Холодный дождь бьёт в лицо, с остервенением размывая бегущие слёзы. Мне хочется броситься к сестре, обнять. Мы ведь так дружны были когда-то, так близки. Но что-то мешает мне. Наверное, нечитаемый взгляд, каким она смотрит на окна нашей с Лиховским кухни.