1242, – ответил Мур.
Он даже написал стихи о женском коварстве:
Вы меня не любили…
Вы были
Золотистой, изящной и легкой,
И смеялись нередко. Порой
Вы касались прекрасной рукой
Моих грез и далеких и робких,
Увлекая мой взгляд за собой.1243
С этого времени его чувства к Рае стали заметно угасать, хотя знакомство их не прерывалось до самого отъезда Мура. Более того, Мур даже обещал ей помочь с переездом в Москву, но это было явно не в его силах. Одна из последних записей о Рае датирована 25 августа 1943 года: “В общем, я к ней совершенно охладел: она эгоистка, ей на меня начхать, и ей интересно лишь, чтобы я завез ее письма и помог выбраться из Ташкента в Москву. <…> Рая такая забывчивая и бестолковая…”
Но нет, если и охладел, то никак не “совершенно”. Они продолжат переписку, хотя никогда больше не встретятся. Рая всё еще будет жить в Ташкенте, когда Мура призовут в армию. Она приедет в Москву, а его отправят на фронт.
Отчаяние
Впервые Мур получил повестку из военкомата еще в Ташкенте, в январе 1943 года. Он был не испуган, а скорее взволнован. Мур надеялся попасть в военное училище, стать офицером: “По русским традициям, кровь, пролитая в боях за отечество, снимает бесчестие с имени!” – сказал он своему приятелю Эдуарду Бабаеву. “Ему казалось, что начинается, может быть, лучшая часть его жизни”.1244 Возможно, Бабаев несколько преувеличил энтузиазм Мура. Очень скоро волнение и неопределенная надежда сменились отчаянием. Призывники получили предписание явиться 10 января остриженными, с вещами, “в годной для носки одежде”. В этих “явочных картах” стояли номера: № 1 (пехота), № 2 (училище). У Георгия вместо этих номеров “было написано «тр». И тут кто-то сказал: «трудармия»”. Муру рассказали, что трудармия – это каторга. Трудармейцы “строят железные дороги, роют каналы, работают на заводе, в поле, на комбинатах и новостройках. <…> Кормят там очень плохо (об этом говорили все)”.1245
Вместо военного училища и будущего офицерского звания – каторжный труд в условиях, приближенных к лагерным. Так, по крайней мере, понял Мур.[189]
“…Нашу семью окончательно раскассировали, окончательно с ней расправились, и меня, роковым образом, постигло то, чего я так боялся, ненавидел и старался избежать: злая, чуждая, оскаленная «низовка» – низовка тяжелого труда, дикости, грубости <…>. Прощай, музыка, прощай, литература, прощай, образование: завод, полевые работы, грубость и вонь, грязь и глупость – вот теперь мой удел”. Это слова из письма Георгия Эфрона Самуилу Гуревичу от 8 января 1943 года. Именно его Мария Белкина считает лучшим из всего, что написал Мур за свою недолгую жизнь. Письмо не просто откровенное – исповедальное. Для Мура это нехарактерно. Он всегда стремился к внешней холодности, сдержанности, самоконтролю. Не любил жаловаться на жизнь, не говорил “по душам” даже с Митей Сеземаном. Теперь Мур вспоминал последние дни Цветаевой, когда она “совсем потеряла голову, совсем потеряла волю; она была одно страдание. <…>…как я ее теперь понимаю”, – признавался Мур. Он пишет любовнику своей сестры с той же откровенностью, с какой вел свой дневник: “Итак, круг завершен – Сережа сослан неизвестно куда, Марина Ивановна покончила жизнь самоубийством, Аля осуждена на 8 лет <…>. Неумолимая машина рока добралась и до меня. И это не fatum произведений Чайковского <…>, а Петрушка с дубиной, бессмысленный и злой, это мотив Прокофьева…”12461247
Да, в то время миллионы полуголодных и даже вовсе голодных людей жили и работали в нищих колхозах, где и до войны было несладко. Женщины пахали землю, подростки трудились за станками в заводских цехах. И жалобы Мура могут показаться неуместными. Мур слишком привык к жизни комфортной, удобной, и даже тяжелые два года в Ташкенте окончательно его не “перековали”. Еще в конце 1941-го или в начале 1942-го писатель и журналист, лауреат Сталинской премии и корреспондент “Правды” Николай Вирта предложил Муру пойти работать грузчиком, “как мы когда-то”. Мур с негодованием и презрением отказался. Такое предложение показалось ему чем-то диким, абсурдным. Мур предпочитал голодать, но не таскать тяжести, не надрываться и не общаться с чуждыми ему “простыми” людьми.
В январе – феврале 1943-го Муру каким-то образом удалось избежать призыва. Он был “зачислен в резерв до особого распоряжения”. Помогли, верно, связи, которые Георгий сумел завести в Ташкенте. Да к тому же он серьезно заболел. В наши дни его наверняка освободили бы от службы. В свои восемнадцать-девятнадцать лет Георгий болел тромбофлебитом, рецидивирующим рожистым воспалением и, видимо, каким-то заболеванием обмена веществ. Последнее, впрочем, у него не диагностировали.
В феврале 1943-го Мура не освободили от службы, но дали отсрочку. И вот год спустя Георгия Сергеевича Эфрона все-таки признали годным к строевой службе и 26 февраля 1944 года призвали в Красную армию.
Последний раз он появился на Тверском бульваре, 25 уже одетым в солдатскую шинель и зимнюю шапку-ушанку, которую держал под мышкой.
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ АНАТОЛИЯ МОШКОВСКОГО:
…в конце февраля 1944 года он исчез. Один раз забежал в институт в шинели, с зимней солдатской ушанкой под мышкой, обошел всех, пожал на прощание руки и ушел.
– Что-то ждет нашего Эфрончика? – вздохнула Настя Перфильева[190].– Дай бог ему остаться живым. – И вытерла глаза. У нее не так давно погиб муж-офицер.
Первые месяца полтора – два превзошли худшие ожидания Мура. Его направили в 84-й запасной полк, расквартированный в подмосковном Алабино. Служба всегда тяжела для новобранцев. Виктор Астафьев первую книгу романа “Прокляты и убиты” назвал “Чертова яма” – действие происходит как раз в запасном полку. А ведь Астафьев провел детство и юность не в Париже и не в Москве, а в заполярной Игарке. Успел пожить в детском доме, окончил школу фабрично-заводского обучения. Некоторое время будущий писатель работал железнодорожником. Но и Астафьеву пришлось тяжело. А каково молодому человеку, что не привык к физическому труду? К работе несложной, но тяжелой и требующей не только силы, но некоторой сноровки. Сноровку можно обрести за несколько месяцев, но эти несколько месяцев будут пыткой.
Автобиографический герой романа Александра Солженицына “В круге первом” “не умел ездить верхом, не умел ладить упряжи, не умел брать сена на вилы, и даже гвоздь под его молотком непременно изгибался, как бы от хохота над неумелым мастером. И чем горше доставалось Нержину, тем гуще ржал над ним вокруг небритый, матерщинный, безжалостный, очень неприятный Народ”.12481249 И пройдет много времени, прежде чем Глеб Нержин научится “вколачивать гвоздь струною в точку и пристрагивать доску к доске”.1250 У Мура времени было слишком мало.
Муру с первых же дней пришлось так тяжело, что он совершенно позабыл о самоконтроле. Начал забрасывать всех сколько-нибудь близких людей отчаянными письмами. Писал Елизавете Эфрон и Зинаиде Ширкевич, Муле Гуревичу и Алексею Сеземану. Он даже написал супругам Буровым, с которыми был знаком совсем немного. Это письмо их просто напугало. Даже спустя много лет Ирина Бурова побоялась показывать его Марии Белкиной. Удивительно, что не боялся сам Мур. Все письма проверялись военной цензурой. И если бы у цензоров от усталости “глаз не замылился”, то Георгия Эфрона вполне можно было бы арестовать за “подлую клевету” на героическую Красную армию, распространение пораженческих настроений и т. п. Письмо Буровым не сохранилось, но писем к тете Лиле хватило бы на приличный лагерный срок.
ИЗ ПИСЕМ ГЕОРГИЯ ЭФРОНА, март 1944 года:
99 % «товарищей» по армии – выпущенные уголовники. Мат, воровство страшное, люди абсолютно опустились, голодают все, всё ношу с собой – иначе украдут.
Разговоры только о еде, тюрьмах и лагерях, о людях, роющихся в помойках за объедками; дикая спекуляция всем.
Дураков и злодеев очень много; Вы бы содрогнулись, если бы слышали, как меня обзывают.
Митька (сидевший в лагере. – С.Б.) не в худшем, чем я, положении. Наша судьба аналогична.
Ротный старшина наш – просто зверь; говорит он только матом, ненавидит интеллигентов, заставляет мыть полы по 3 раза, угрожает избить и проломить голову.1251
Не скажу, что Мур преувеличивал. Он написал о том, что чувствовал, что ему показалось.
Среди призывников могли встречаться и бывшие уголовники, но никак не 99 %. Просто Мур столкнулся с миром, совершенно ему неизвестным. В наши дни блатная феня стала частью речи образованных людей. Блатной жаргон давно понятен и юной нежной девушке, и почтенному седому профессору, и модному журналисту. Во времена Мура было иначе. Кто сейчас не знает слова “баланда”? А для Мура в марте 1944-го оно было в диковинку, он его прежде не слышал. Интеллигенция же фени не знала вовсе. А вот простые люди этот язык постепенно осваивали. Часто на одной и той же стройке трудились обычные работяги и бывшие раскулаченные, пережившие не один этап, и бывшие заключенные, только что освободившиеся из лагеря. И в результате блатные словечки, уродливые, но выразительные, как всякое уродство, стали довольно быстро проникать в речь обычных людей, никогда не сидевших.
Старшина в запасном полку – нередко человек страшный. Для рядовых – просто ненавистный. При этом необходимый и незаменимый. Он учит будущих бойцов военному делу, дисциплине, беспрекословному подчинению начальству. Его задача – превратить вчерашнего гражданского человека в солдата. И превратить в короткий срок. Так что злоба старшины вполне объяснима. Но нам сейчас легко судить, а каково было Муру? Высокомерный, ироничный парижский мальчик превратился в несчастного, растерянного, отчаявшегося человека. Прав был Муля Гуревич, когда опасался, что трудно придется Муру в армии. Георгий был одним из последних на уроках физкультуры и военной подготовки. Теперь он считался одним из последних в роте. Слишком слабый, прежде лопаты в руках не держал.