В запасном полку в первые дни военному делу учили мало. Только один раз их повели на стрельбище. Мур выстрелил три раза из винтовки, один раз попал. На троечку, но для новичка неплохо. Учили еще основам саперного дела и ползанью по-пластунски.[191] Правда, Мур так и не научился ни окопы рыть, ни дрова пилить. Занятия, привычные большинству новобранцев, были для Мура делом совершенно непосильным: “Дрова – самое сильное физическое страдание моей жизни”, – писал он в конце марта 1944-го Елизавете Сергеевне и Зинаиде Митрофановне.
В довершение ко всему Мур заболел. Через две недели интенсивных физических нагрузок распухла нога. Старшина поначалу решил, что имеет дело с симулянтом. Он насильно засунул больную ногу Мура в ботинок (именно в ботинок, не в сапог) и скомандовал: “Марш за дровами!” Но в санчасти Мура признали больным и оставили лечиться. Оттуда Мур снова и снова писал в Москву, тщетно надеясь на помощь.
Разумеется, у Мура не было ни малейшего шанса эту помощь получить. Буров был успешным архитектором, но, скорее всего, не располагал такими связями, что позволили бы комиссовать из армии бойца в разгар войны. А если и располагал, то вряд ли стал бы их использовать ради малознакомого человека. Не было нужных связей и у Мули Гуревича. Карьерных высот, которые он занимал во времена сотрудничества с Кольцовым, Муля больше не достигнет никогда. И что уж говорить о бедной тете Лиле и ее подруге!
Всё, что оставалось Муру, – терпеть, преодолевая боль в ноге, выносить насмешки и оскорбления и как-то жить, выживать, приспосабливаясь к действительности. Среди чужих, абсолютно чужих ему людей Мура поддерживала только любовь к французской литературе.
ИЗ ПИСЬМА ГЕОРГИЯ ЭФРОНА К ЕЛИЗАВЕТЕ ЭФРОН И ЗИНАИДЕ ШИРКЕВИЧ, конец марта 1944 года:
…я очень плохо пилю, и все ругаются по этому поводу, а как болят плечи под тяжестью толстых бревен! Однажды мы из бани тащили огромную корягу, так я просто не знаю, как я выдержал; помню только, что я энергично думал почему-то о Флобере (!) и шел в каком-то обмороке.12521253
С собой на фронт Мур взял только одну книгу – сборник стихов и прозы Стефана Малларме. Теперь Малларме стал его любимым поэтом. Если было время читать – Мур читал, если не было времени и сил – твердил его стихи наизусть. “…У каждого свой кумир; почему бы и мне не иметь такового? Имя ему Малларме”1254, – писал Мур своему преподавателю Льву Озерову.
Мур так дорожил этой драгоценной книгой, что всерьез боялся, что ее могут украсть. Хотя кому в запасном полку или маршевой роте была нужна книга на французском? Ну разве что пустить бумагу на самокрутки. Но боялся Мур напрасно: украли банку с консервированной колбасой1255, а книгу не тронули. В армии, кстати, книги читали. Мур упоминает, что в штабе (батальона? полка?) лежала потрепанная книга Стивенсона “Остров сокровищ”. Ею увлекались “телефонистки и ординарцы”. Но это было уже не в запасном полку, а на фронте. И Стивенсон был, конечно же, в русском переводе.
Тяжелая работа почти несовместима с интеллектуальным трудом. Маяковский мог написать о счастливых крестьянах коммунистического будущего:
Сидят
папаши
Каждый
хитр.
Землю попашет —
Попишет
стихи.
Сам Маяковский землю не пахал и о тяжелом физическом труде имел представления по большей части теоретические. А у Мура после того, как он сутками, с перерывами только на сон, пилил бревна или выгружал из прожарки (дезинфекционной камеры) огромные стопки солдатской одежды, сил не оставалось.
В апреле призывников отправили на лесозаготовки в Рязанскую область, но Муру работать там не пришлось – снова заболел. А после возвращения в Алабино Георгий получил должность ротного писаря. У него появилось свободное время, которое он посвящал не только чтению: в планах большая работа о современной французской литературе и три отдельных эссе о писателях. “Кроме того, Мур не только задумал, но и начал писать литературоведческую работу о Малларме: уже подготовил вводную главу. Он собирался переписать ее и после этого обещал послать Льву Озерову – но не успел” Мура включили в маршевую роту, которую отправили на фронт. 28 мая 1944 года красноармеец Георгий Эфрон был зачислен в 3-й батальон 437-го стрелкового полка 154-й стрелковой дивизии 6-й Гвардейской армии 1-го Прибалтийского фронта.1256
Красноармеец Георгий Эфрон
Первые – панические – письма Мура, пройдя через несколько пересказов, породили нелепую легенду. Якобы несчастного Мура отправили, как сына врага народа, в штрафбат или штрафную роту. Рассказывали, будто бы Мура чуть ли не прямо в казарме застрелил какой-то сержант. Уж не перепутали ли его со старшиной, что угрожал проломить голову и втиснул больную ногу Мура в расшнурованный ботинок (на распухшую ногу зашнурованный не налезал)?
В штрафбат Мур попасть не мог. В штрафбатах служили офицеры, совершившие какое-либо преступление, в штрафные роты отправляли уголовников. Мур офицером не стал, судимости у него не было, что отмечено в его военных документах. Так что штрафником он никак не мог оказаться.
Впрочем, были слухи и еще более нелепые. Были и вовсе дикие. Мур якобы уцелел, и после войны его видели то ли в Праге, то ли в Берлине, то ли в Париже. Он-де попал в плен, а может, и добровольно сдался, “удрал к фашистам”. “В Париже ходил одно время слух о том, что «Мура расстреляли свои», может быть за «дезертирство»”1257, – вспоминала Вероника Лосская.
“Тридцать лет этот навет висел над нашей семьей”1258, – сказала Ариадна Эфрон подполковнику Станиславу Грибанову, который посвятил фронтовой судьбе Мура свой очерк. Она не дожила до публикации, автор долго не мог пристроить очерк о Муре. Отказывали “Новый мир”, “Волга”, “Юность”. Ариадна Сергеевна умерла 26 июня 1975 года, а очерк вышел в августовском номере белорусского журнала “Неман”.
Именно Станислав Викентьевич первым нашел дивизию, полк, батальон и роту, в которых служил Мур. Грибанов – не филолог, не литературовед, не историк, а военный летчик – решил найти однополчан Георгия, искал их адреса в Центральном финансовом управлении Министерства обороны. Одни жили в Сибири, другие в Коми АССР, третьи в Закавказье, почти на самой турецкой границе. Ответили далеко не все, ведь столько раз сменился состав роты и батальона. Кроме того, из 3-го батальона 437-го стрелкового полка Мура переведут в 1-й батальон. Но Георгия вспомнил его ротный командир[192], Гашим Мамед Али-оглы Сеидов. В начале семидесятых он жил в горном селе Дуданга (Нахичеванская АССР Азербайджана), работал учителем. Грибанов так передает[193] слова Сеидова об Эфроне: “Скромный. Приказы выполнял быстро и четко. В бою был бесстрашным воином”.
С приближением фронта настроение Мура менялось. В прошлом остались отчаяние и паника. Теперь он сожалел о своих недавних письмах. Все его просьбы о помощи написаны “под непосредственным влиянием момента”. Он привык, и к нему, видимо, привыкли. Правда, Мур так и не научится даже хорошенько окапываться (умение, часто спасающее пехотинцу жизнь). За слабосилие и неумелость его прозвали Москвичом. Еще называли Чистехой. А вот трусом Мур не был, что, видимо, и оценили на фронте. Там его не унижали и не травили.
Менялся и взгляд самого Мура на русского солдата. В ноябре 1941-го он видел в них “мобилизованных нищих”. “Какие из них солдаты?” – недоумевал парижский мальчик. Теперь на фронте он впервые увидел “каких-то сверхъестественных здоровяков, каких-то румяных гигантов-молодцов из русских сказок, богатырей-силачей”. Впрочем, интересно и другое. Эти русские силачи были для Мура будто на одно лицо, их “трудно отличить друг от друга. <…> это – действительно «масса»”.12591260 Будто взгляд “белого человека” на китайца или японца. За месяц на фронте друзей себе он не завел и свою чуждость окружающим продолжал чувствовать.
Несколько раз Мура, образованного (10 классов в те времена – немало!), “бумажного” человека, назначали на должность ротного писаря. Но каждый раз довольно скоро он эту должность терял: не был достаточно расторопен и терпелив для такой работы. В 1-м стрелковом батальоне он вскоре стал простым бойцом, автоматчиком.
ИЗ ПИСЬМА ГЕОРГИЯ ЭФРОНА К ЕЛИЗАВЕТЕ ЭФРОН И ЗИНАИДЕ ШИРКЕВИЧ, 14 июня 1944 года:
Роль автоматчиков почетна и несложна: они просто-напросто идут впереди и палят во врага из своего оружия на ближнем расстоянии (действуют во время атаки). Я совершенно спокойно смотрю на перспективу идти в атаку с автоматом, хотя мне никогда до сих пор не приходилось иметь дела ни с автоматами, ни с атаками.1261
В Алабино обучали стрельбе из винтовки Мосина, так что автомат (пистолет-пулемет) ППШ Муру пришлось осваивать уже в своем батальоне. Еще до начала боев солдаты 437-го полка занимались военным делом по десять часов в сутки, причем “гораздо интенсивнее и плодотворнее, чем в запасном полку”.
Мур попал на фронт как раз накануне грандиозного наступления сразу четырех советских фронтов. 22 июня 1944-го начнется знаменитая операция “Багратион”. Советское командование надеялось на внезапность и тщательно маскировало подготовку к наступлению. Но солдаты, даже не зная планов командования, по многим признакам видят и чувствуют приближение больших сражений: “Атмосфера, вообще говоря, грозовая, напряженная; чувствуется, что стоишь на пороге крупных сражений; всё к этому идет”1262, – пишет Мур Лиле Эфрон 14 июня, за неделю до начала операции.
После ее начала Мур успеет написать только два письма. Не было времени. В первый же день войска 1-го Прибалтийского фронта вклинились в немецкую оборону под Витебском, а на второй день прорвали ее. Вскоре 6-й армейский корпус немцев был окружен к западу от Витебска и большей частью уничтожен. 6-я Гвардейская армия сыграла в этой операции важную роль, как и во время наступления на хорошо укрепленный немцами Полоцк. Немцы создали перед ним оборонительную полосу “Тигр”. В ее прорыве принял участие и Мур. Там под деревней Заборье