252
“…Где лучше женщины умеют любить: здесь или в Париже?”
Одноклассницы и одноклассники были уверены, что Мур – настоящий донжуан. С такой внешностью, манерами, костюмом, с экзотическим французским обликом – и без девушки? Невероятно. Робкие старшеклассницы даже не решались флиртовать с таким мальчиком. “Все обо мне почему-то думают, что у меня куча любовниц, – очевидно, потому, что я нравлюсь девочкам”.253 Впрочем, они Мура и не интересовали. Слишком простые, неинтересные и некрасивые.
Красота русских девушек – общераспространенный стереотип. “Наши девчонки лучше всех!” С детства я слышал эту фразу от разных людей и в разных вариантах, читал в мемуарах и в публицистике, в частных письмах и в дневниках. Мур представляется странным, удивительным исключением. “Интересно, где лучше женщины умеют любить: здесь или в Париже?” – спрашивал он сам себя. Парижанки и в самом деле очень красивы, к тому же в тридцатые годы они умело пользовались косметикой и парфюмом, изящно и модно одевались. Но Мур был слишком маленьким, чтобы заводить романы с парижанками. А русские ему не очень нравились. Со временем он пришел к заключению, что русские девочки “довольно редко красивые, или они красоты очень выраженной и чувственной, и они хороши в кровати, но не иначе”.254
Может быть, русским сверстницам Мура не хватало той яркости, что подчеркивает хорошая косметика? Косметика, конечно же, была и в Советском Союзе. В наше время покупателя пытаются убедить, будто ему предлагают уникальный товар, придуманный и созданный именно для него. Эксклюзив, ручная работа и т. п. В СССР рубежа тридцатых-сороковых всё было наоборот. Воображение потребителя потрясали объемами. Корреспондент “Вечерней Москвы” Н.Королева на парфюмерной фабрике сравнивала себя с Гулливером в стране великанов: цистерны с цветочным одеколоном по 10 тонн каждая, баки с духами по 500 килограммов. Производственные планы: выпустить в 1940 году 31 миллион флаконов духов и 64 миллиона флаконов одеколона. Ленинградская фабрика “Главпарфюмер” предлагала “духи высшего качества” “Манон”, “Фреска”, “Нега”. Стоили они недешево – 27–28 рублей. Более скромные духи “Камея” стоили 17 рублей. Газеты рекламировали новые духи и одеколон “Крымская роза”. Столичная “Красная Москва” в рекламе и не нуждалась. В магазинах продавались даже подарочные наборы, выпущенные “Главпарфюмером” к 22-й годовщине Октябрьской революции: духи, одеколон, мыло и пудра в красивой коробочке с красными знаменами, красной звездой на кремлевской башне и большими цифрами XXII. Разумеется, выпускали подарочные парфюмерные наборы и к 8 Марта: духи, одеколон, пудра, мыло, губная помада.
Девушки, приехавшие из-за границы, знали толк в косметике. Ариадна Эфрон даже приучила Мулю Гуревича пользоваться кремом “Оникс”: “…по твоему совету, я пользуюсь им всё время, чтобы ты всегда меня любила, и никогда ни на капельку меньше”255, – напишет он Але в лагерь. Но это случай редкий. Тогда считалось, что косметика нужна не мужчинам и не юным девушкам, а дамам после тридцати лет. “Единственная косметика, которую признавали в восемнадцать лет женщины моего поколения, было мытье головы. Хочешь быть красивой – вымой лишний раз голову”256, – вспоминала Лидия Либединская.
Не случайно Георгию в СССР нравились или взрослые женщины, или девушки с ярко выраженной южной внешностью. Это всё представительницы южных этносов: еврейки (Иэта Квитко, Майя Левидова), армянки (Мирэль Шагинян), болгарки (дама из Голицыно) и даже украинки (Валя Предатько). А русские?
Весной 1940-го Мур считает москвичек привлекательными, но чем дальше, тем больше будет в них разочаровываться: “Все эти девочки очень хорошие, но они совсем не красивые, вот что жалко; нет, надо быть справедливым, некоторые из них довольно сносные, но ничего особо интересного. Поэтому мне и делать нечего”.257 Может быть, Мур просто рассуждал, как в басне лиса о винограде?
А кисти сочные как яхонты горят;
Лишь то беда – висят они высоко:
<…>.
Пробившись попусту час целый,
Пошла с досадою: “Ну, что ж!
На взгляд-то он хорош
Да зелен – ягодки нет зрелой…”
Нельзя сказать, будто советские девушки были так уж недоступны. Конечно, к 1940 году исчезли крайности первых послереволюционных лет, когда за социальной революцией едва не последовала и сексуальная. В двадцатых остался “крылатый Эрос” Александры Коллонтай. Ее “Любовь пчел трудовых” не переиздавали, а идея отмирания семьи при социализме была давно отвергнута. В 1940-м трудно было поверить, что еще пятнадцать лет назад Полина Виноградская считала вполне допустимым многоженство и многомужество, если только это не противоречило интересам советского государства.258 Забывались анекдотические истории про общество “Долой стыд!” и “вечерки” в рабочих общежитиях, куда приходили девушки, “готовые ко всему”259.
Государство, запретив аборты и ограничив разводы, пыталось поддерживать общественную нравственность, заменив собой почти уничтоженную православную церковь. В хороших семьях девочек воспитывали стыдливыми, а мальчикам не рассказывали самых элементарных основ половой жизни. Однако реальная жизнь в советской стране была далека как от патриархальной строгости, так и от революционной аскезы.
Мур и Аля приехали в Москву из Парижа, “города любви”, где “невинностью” тяготились, как ненужной обузой, и стремились сбросить ее поскорее. В Париже трудно было встретить девственника старше семнадцати-восемнадцати лет260, хотя женились обычно уже после двадцати пяти.
Мур будет с тревогой писать: “Неужели я потеряю мою «virginitè»[30] (re-sic) только с моей «legitimè»[31] (re-re-sic)? – Это, по-моему, было бы крайне плачевно”.
Французские нравы некогда шокировали его строгого отца: “…в вагоне из десяти пар девять целовались. И это у них центр всей жизни”261262, – писал Сергей Яковлевич в далеком 1912-м. Но за несколько десятилетий существования Третьей республики нравы не стали строже. Почти половина мужчин пользовались услугами проституток, причем опрос проводился среди посещающих церковь женатых мужчин-католиков.263
ИЗ РОМАНА ГАЙТО ГАЗДАНОВА “НОЧНЫЕ ДОРОГИ”: Ночью Париж был наводнен <…> людьми, находящимися в состоянии сексуального ража. Нередко в автомобиле, на ходу, они вели себя, как в номере гостиницы. Однажды я вез с какого-то бала молодую высокую женщину в прекрасной меховой шубе; ее сопровождал человек, которому на вид было лет семьдесят. Он остановил меня перед одним из домов бульвара Осман, – и так как они не выходили и не разговаривали, и так как, с другой стороны, я не предполагал, что этот кандидат на Пер-Лашез способен вести себя хоть сколько-нибудь непристойно, то я обернулся, чтобы узнать, в чем же дело. Она лежала на сиденье, платье ее было поднято до пояса, и по блистательной, белой коже ее ляжки медленно двигалась вверх его красно-сизая старческая рука со вздутыми жилами и узловатыми от ревматизма пальцами.264
А что говорить про кабаре с канканом и стриптизом! “Мулен Руж” и “Элизе Монмартр” конкурировали друг с другом, привлекая посетителей всё более откровенными представлениями. Моральных преград не было. Когда начнется война с Германией, танцовщицы наденут трехцветные трусики – под цвет французского национального флага. Их дополнят короткими юбочками – цвета британского флага.265 В кабаре “Фоли Бержер” танцевала темнокожая Жозефина Бейкер. Из одежды на ней были только бусы, невероятной длины серьги и набедренная повязка из бананов.
В Москве такой экзотики, конечно, не было. Даже Московский мюзик-холл закрыли в 1937-м как “буржуазное”, чуждое новой советской жизни заведение. Но по части свободы нравов Москва могла поспорить с Парижем.
ИЗ ИНТЕРВЬЮ КОРРЕСПОНДЕНТА РАДИО “СВОБОДА” МИХАИЛА СОКОЛОВА С ДМИТРИЕМ СЕЗЕМАНОМ, СЕНТЯБРЬ 2006 ГОДА:
Михаил Соколов:…Есть такое официальное мнение, что Советский Союз был государством пуританской морали. А на самом деле?
Дмитрий Сеземан: Вы знаете, это неправда. Мне кажется, я помню, мне мой друг князь Волконский <…> сказал: “Вы очень удивитесь, но я вам скажу, что здесь (то есть во Франции) бытовой свободы (он так это называл) меньше, чем в Советском Союзе”.266
Ариадне Эфрон советские нравы показались на удивление свободными. В СССР она чувствовала себя белой вороной. Ее считали старомодной, несоветской и предлагали “не церемониться, найти какого-нибудь парня и «жить как все»”. Аля хотела спать только с любимым человеком, выйти замуж, а ее не понимали. Она была в расцвете своей женской красоты, молодые мужчины на нее заглядывались, и неприступность Али их раздражала. С ней говорили по-хорошему, старались переубедить: “Били меня по чувствительным местам: мол, мои взгляды на любовь мелкобуржуазны, брак как таковой не существует, люди сходятся и расходятся иногда на ночь, иногда на месяцы, редко на долгий срок. «Ты чудачка, все наши товарищи на тебя косо смотрят, ты держишь себя не по-товарищески, не по-советски, как заграничная штучка». Мне всячески внушалось, что тот стиль жизни, в котором живут они, это и есть стиль жизни всей страны, всей молодежи, и что если я веду себя иначе, то я оказываюсь чужим, враждебным человеком…”267
Вскоре Аля, как мы знаем, сама влюбилась в женатого Мулю Гуревича и стала открыто с ним встречаться. Эта связь никого не удивила, не возмутила, не покоробила. Даже, кажется, жену Мули.
Впрочем, из этого не следовало, будто русские женщины были готовы на всё уже с первым встречным. Французский писатель Андре Мальро в 1936-м привез в Москву своего младшего брата Ролана. Ролан тут же заявил Андре: “Если ты думаешь, что я могу прожить без женщины двое суток, то ошибаешься”. Ролан вскоре “познакомился с какой-то русской девушкой, пригласил ее в ресторан и попытался обнять уже в такси, но тут же получил по физиономии”. Таксист остановил машину, девушка убежала. Ролан негодовал: “Не понимаю, как в вашей стране может повыситься рождаемость, как пишут у вас в газетах”. Исаак Бабель и его жена Антонина Пирожкова, услышав от Ролана эту историю, просто ликовали: “Наша девушка дала отпор французу”.