й они жгли молочные «Магги», кричали «в Берлин!», восхищались шароварами зуавов и высокими неуклюжими такси, которые увозили солдат к Марне. Потом они увидали безногих, изуродованных, отравленных газами. Тыл вонял карболкой, чернел вдовьими платьями. Приезжая в отпуск, отцы говорили о вшах, о грязи окопов, о трупах, разлагающихся среди проволочных заграждений”.317
В двадцать межвоенных лет миллионы французов и британцев повторяли: “Только бы это не повторилось”. Близкое к нашему “Лишь бы не было войны”.
ИЗ РОМАНА ИЛЬИ ЭРЕНБУРГА “ПАДЕНИЕ ПАРИЖА”: Женщины, запасаясь рисом и сахаром, приговаривали: “Хоть бы не было войны”. И повсюду находились люди, которые отвечали: “Ее и не будет. Какое нам дело до чехов?”318
Мур хорошо помнил Францию в сентябре 1938-го, во время политического кризиса, который завершится Мюнхенским сговором. Но пока “сговор” не состоялся, казалось, “всё кончено, война неизбежна”. “Я шел по Итальянскому бульвару и повторял: «Нет, это невозможно. Неужели в такой райский день, когда такое синее небо, неужели разразится война?»”31920
Но война не разразилась, Даладье, Чемберлен и Муссолини подписали с Гитлером соглашение, по которому Чехословакия, даже не приглашенная на переговоры, вынуждена была передать Германии Судетскую область. И тогда “по Парижу <…> пронеслось одно и то же слово «сговорились»”, но оно принесло парижанам “огромное облегчение, как глоток воздуха задыхающемуся. <…> Слава богу, на этот раз миновало”.320
Когда война все-таки началась, буржуа возмущался: “Нет, вы мне скажите, кому нужна эта война? Наплевать мне на поляков!”321 Как же французы 1939-го отличаются от французов 1914-го!
Илья Эренбург был профессиональным пропагандистом высочайшего класса. Но его слова подтверждаются многими французскими источниками: от воспоминаний историка Марка Блока до дневника феминистки Симоны де Бовуар. Симона писала, как далеки от патриотизма были разговоры французов: “Они с издевкой распевают патриотические песни минувшей войны, потом антимилитаристские песни…”322 Дух у солдат был “отвратительный”. Рассуждали “лишь о том, как бы повредить себе глаз, чтобы не идти на фронт”.323 Антимилитаризм пропагандировали коммунисты. Морис Торез дезертировал из армии и уехал в СССР. Французские коммунисты трактовали войну с Гитлером как “вторую империалистическую”, чуждую интересам народа.
Обыватели надеялись, что война так и останется “странной”, что французская армия отсидится за линией Мажино и вместе с англичанами задушит Германию блокадой и экономическими санкциями. Верили “в «дипломатическую» войну, где не будет сражений”.324
Странное поражение
И вот 10 мая 1940 года вермахт и люфтваффе начали операцию “Гельб”. Огромная и неповоротливая, укомплектованная в основном пехотными дивизиями группа армий “Б” генерал-полковника фон Бока вторглась в Голландию и Бельгию. Этого ожидали и французские генералы, и британские генералы, и бельгийский король Леопольд. На помощь Бельгии и Голландии тут же выдвинулись британский экспедиционный корпус и три французские армии. Так они угодили в ловушку, подготовленную немцами. Южнее группа армий “А” генерал-полковника Рунштедта прорвала слабую оборону бельгийцев и французов в Арденнах и вышла во фланг и тыл всей франко-англо-бельгийской группировке. Так футбольный нападающий ловит вратаря на противоходе: вратарь бросается в угол ворот, а мяч влетает в сетку ровно в том месте, где вратарь был секунду назад.
Союзники оказались в клещах двух немецких групп армий. Британцы успели эвакуировать и свои войска, и даже часть французских. Но положение Франции было отчаянным. Дорогостоящую линию Мажино, на которую так полагались французы, немцы просто обошли. Французских войск было еще много, но они оказались деморализованы. Случалось, что целые подразделения разбегались из-за нескольких разорвавшихся вблизи немецких снарядов. Один только вой сирены пикирующего бомбардировщика Ю-87 вызывал у французских солдат панику, делая их совершенно небоеспособными.
Правительство бежало из Парижа в Бордо. Столицу не стали защищать, объявив открытым городом. Вскоре открытыми объявят все города с населением больше 20 000 жителей.
Войска на линии Мажино попали в окружение. На этот раз пленные составили 82,7 % потерь французской армии. Наши солдаты “позволили слишком легко себя победить”325, – писал Марк Блок, выдающийся историк, капитан французской армии.
14 июня немцы вошли в столицу: “Париж пуст; улицы тоже; ушли даже памятники: их зачем-то увезли или зарыли. Только роденовский Бальзак, вдохновенный и смутный, всё еще смотрит на человеческую комедию. <…> На фасадах старинных домов германские флаги”326, – писал Илья Эренбург. Сам он едва успел спрятаться в советском полпредстве.
Мур следил за этими событиями с первого дня германского наступления. Каждый день ходил за газетой. В Голицыно – на станцию, в Москве покупал в ларьках “Правду”, “Известия”, “Комсомольскую правду”, “Вечернюю Москву”. Поначалу он занимает позицию наблюдателя, скорее даже – болельщика: война для него – как грандиозный международный матч. Одновременно он и аналитик, делающий прогнозы.
10 мая 1940 года: Произошла первая бомбежка французских городов немецкими самолетами: бомбили Кольмар, Лилль, Лион, Нанси и Понтуаз. Немцы замечательно воюют. <…> Германия победит – в этом я уверен. Возможно, что в какое-то время Америка войдет в войну на стороне Англии и Франции, и тогда положение немцев будет серьезным.
13 мая 1940 года: Война разгорелась, и идет очень решающий момент. Пока поражение за англичанами и инициатива операций у немцев.
Отложив книгу Стендаля “О любви”, Мур с увлечением следит за победоносной немецкой кампанией.
17 мая 1940 года: Немцы повсюду бьют англичан и французов и, уже на французской территории, взяли город Седан (знаменитый город). Немцы быстро и блестяще ведут военные операции, пока что они явно наносят поражение за поражением союзникам. Но еще всё же рано предугадать конечный исход этой войны, потому что еще не все карты в игре <…>. Мне лично кажется, что немцы в этой войне искрошат союзников…
18 мая 1940 года: Сегодня прочел в «Правде» сообщение о занятии Брюсселя немцами, прорыва бельгийской линии Диля, занятия Лувена и Малина немцами, прорыва французских укреплений на фронте в 100 км от Любежа до Кариньяна (на фронте реки Маас – бои около Седана). Пока что немцы быстро продвигаются вперед и вошли уже на французскую территорию. Их операции развиваются в сторону Реймса (взятие Седана). Америка, возможно, в скором времени представит займы союзникам – сейчас это дело обсуждает Конгресс, в Вашингтоне. Объявлено военное положение в парижском районе. Как и немцы, так и союзники говорят, что скоро предстоит небывалый бой за всю войну между германской армией и армией союзников…
Записи становятся всё обширнее. Сражения увлекают Мура сильнее, чем девушки-художницы и тем более одноклассницы (их он почти не замечает). Мур всё чаще думает о Франции, даже если и повторяет, будто с его отъездом она “кончилась”. В начале июня Мур уже не зритель. Разгром Франции становится всё очевиднее, и Мур как будто невольно, возможно, незаметно для себя меняет свой взгляд. Он больше не болельщик. Он негодует, он возмущен, но не немцами, а французским правительством, что довело страну до катастрофы.
На одной волне
Люди одной национальности, даже живя за тысячи километров от своей родины, в момент опасности, в момент испытания становятся частью целого, думают, действуют в унисон, словно настроившись на одну волну. Поддерживают своих, просто потому что они – свои. Способны бросить всё, чтобы разделить судьбу своей нации. Виктор Шкловский в “Сентиментальном путешествии” рассказывает, как ассирийцы (айсоры) из Америки, узнав о геноциде своих соплеменников на Ближнем Востоке, отправились им на помощь: “Айсоров в Америке много, есть у них там даже две газеты. Узнав о боях от Оромара до Урмии, положили они свои сапожные щетки на землю и закрыли свои лавки, оставили свои дела, купили у американцев ружья за золото и поехали воевать за родину. <…> Потому что айсоры – великий народ”.327
В 1903 году на день Ильи-Пророка (2 августа) македонские болгары, находившиеся под властью турецкого султана, подняли восстание. Болгарское государство тогда не могло им помочь, но добровольцы часто переходили болгаро-турецкую границу: “Кто идет?” Ответил за всех Георгий Тренев: “Я, капитан Тренев из [2-го артиллерийского] полка. Иду умереть туда, где родился и где живут мои братья, сёстры, мать и отец”.328
Но есть и другая форма солидарности со своей нацией. Она далека от героизма. Может быть, не всегда даже осознанна. Человек, оторванный от своего народа, всё же чувствует неразрывную связь с ним, с отечеством, с родной землей. Известный, даже хрестоматийный пример – Бунин в годы Второй мировой войны. Иван Алексеевич ненавидел большевиков, ненавидел глубоко и страстно. Он проклинал “московского антихриста” и молил Бога, чтобы Он поддержал “святую ненависть к русскому Каину”. Бунин с презрением писал о советской России: “Хотят, чтобы я любил Россию, столица которой – Ленинград (так в тексте. – С.Б.), Нижний – Горький, Тверь – Калинин – по имени ничтожеств, типа метранпажа захолустной типографии!”329
2 июля 1941-го, узнав о первых тяжелых поражениях Красной армии, Бунин записывает в дневнике: “Верно, царству Сталина скоро конец. Киев, вероятно, возьмут через неделю, через две”.330
Но очень скоро взгляд его на войну переменился. По свидетельству литературоведа Александра Бахраха, Бунин всё больше интересовался ходом военных действий: “Бунин привез из Ниццы огромные карты приграничных областей Советского Союза, начал было отмечать булавками ход военных действий.