Мур жил в другой стране, в совершенно иных условиях, и окружали его отнюдь не вишисты. 30 июня у него состоялся долгий разговор с Мулей Гуревичем. Муля часто бывал на улице Герцена. По-своему он пытался влиять на Мура, воспитывать его. Убеждал заняться спортом. Давал советы, как ухаживать за девушками. Мур относится к словам Мули, как строптивый подросток к советам старших. Или игнорировал их, или злился на Мулю. Но от обычного подростка Мур все-таки заметно отличался. Рассудительного Георгия Эфрона можно было переубедить только логикой, доказательствами, аргументами. Муля, узнав о взглядах Мура на войну в Европе, провел с ним подробнейшую политбеседу. И, в общем, достиг многого.
Самуил Гуревич ни в чем не противоречил советской пропаганде. Он объяснял Муру вещи, о которых миллионы советских читателей узнавали из газет. “Французские войска сражаются с исключительным упорством”, – сообщала “Вечерняя Москва”. В июне 1940-го советские газеты перепечатывали выступления Черчилля. “Вечерняя Москва”, ссылаясь на информацию британского агентства “Рейтер”, писала про успешные атаки французских истребителей против немецких панцер-дивизий: “Небольшие снаряды французских авиационных пушек, в высшей мере эффективных, легко пробивают броню танка”.345346 Газеты цитировали французское информационное агентство “Гавас”: “Германская армия, состоящая из 1 миллиона 800 тысяч солдат, не смогла сломить сопротивления французской армии”. Это за четыре дня до падения Парижа!
Летом 1940-го Мур оставался правоверным марксистом. Он по-прежнему мечтал о победе коммунизма во всём мире, и Муля доказывал, что именно сопротивление нацистам сейчас в интересах коммунизма, Коминтерна, Советского Союза. Война в Европе из “империалистической” стала “народно-освободительной”. Парадоксально, но теперь Морис Торез, Уинстон Черчилль и Шарль де Голль станут союзниками. До победы над нацизмом.
Гуревич даже заявил, будто Париж был уже накануне коммунистического восстания, когда самые правые, реакционные политики “во имя интересов буржуазии” капитулировали перед Гитлером: пусть, мол, лучше Гитлер, чем победа коммунистов, означавшая социальную революцию и экспроприацию частной собственности. С этим Мур не сразу согласился. Он лучше Мули знал, что французы не хотели больше воевать, да и никакого восстания не могло быть. Но другие аргументы Гуревича были весьма убедительны. Муля напомнил Муру, что Петен и его соратники – правые политики, что курс маршала поддерживают люди вроде Пьера Лаваля и ультраправого националиста Франсуа де ля Рока, что правые во Франции симпатизировали Германии. Отчасти Муля был прав. Монархисты и антисемиты вроде неукротимого журналиста Шарля Морраса, теоретика интегрального национализма, восприняли крушение Третьей республики как исторический шанс. В то же время де ля Рок, “последний рыцарь Франции”, был противником Германии. Его соратники участвовали в Сопротивлении, а сам он был арестован гестапо. Аристократ, он презирал нацистов и фашистов, что не помешало коммунистам причислить де ля Рока именно к фашистам. И Мур смотрел на него глазами французского комсомольца: “Как я мог забыть, что всегда крайне правые элементы Франции были прогерманскими? Это и сказалось, раз они и заключили перемирие. Значит, коммунисты переменили позицию”.347 Вообще-то всё было сложнее: ультраправый Моррас, например, был германофобом, но режим Петена поддержал.
После разговора с Гуревичем Мур припоминает, что советская пресса довольно холодно отзывалась о военных успехах Германии. Он еще за две недели до разговора с Мулей не без удивления узнал о призыве Мориса Тореза к сопротивлению немцам. Умный Мур понимал, что Торез, “конечно, не мог произнести свою речь, не согласовав ее содержание с Коминтерном”348. А за генеральным секретарем Исполкома Коминтерна Димитровым стоял Сталин. Значит, начинается поворот во внешней политике Советского Союза?
Эту речь Тореза Мур не слышал, он узнал о ней в пересказе переводчика и сотрудника “Интернациональной литературы” Бориса Песиса. Того самого Бориса Аароновича Песиса, что станет для драматурга Леонида Зорина прототипом Льва Хоботова из “Покровских ворот”. Песис рассказал Муру и об одной примечательной публикации в “Комсомольской правде”. 14 июня 1940-го эта газета напечатала будто бы переведенное с французского письмо некоего Жоржа В., “солдата N-ского батальона”. За обычными проклятиями в адрес буржуазии, финансистов, за жалобами на беспросветную нищету и бесчисленные тяготы жизни во Франции следовали очень неожиданные выводы. Французы все-таки должны воевать с немцами. Коммунисты не дезертируют и не призывают к саботажу, а героически сражаются против оккупантов: “Пролетариат Парижа требует организации защиты столицы. Мир не может быть заключен, пока враг находится на земле Франции, – таково единодушное мнение”.349 Ничего подобного французский пролетариат, конечно, не требовал, равно как и французская буржуазия и крестьянство. Но эта публикация – еще одно доказательство перемены курса и советской пропаганды, и даже внешней политики: “Нужно быть бдительным в отношении «пятой колонны» – банды изменников-реакционеров, готовящих капитуляцию и позорный мир”350, – призывал “Жорж В.”. Так что “старый маршал, всеми уважаемый во Франции”, и оказался главарем этой самой “банды”.
Мур сопоставлял факты. Если прибавить к французскому письму прием Молотовым послов Англии и Франции, сообщения советской прессы о “стойкости и упорстве сопротивления французской армии”, то картина складывалась очевидная: “Все те новые факты, которые я привел выше, по-моему, не могут быть только случайностями или совпадением”.351
В июне-июле 1940-го Мур уверенно пишет о будущей неизбежной войне с Германией. Он не предсказывает, а прогнозирует, руководствуясь логикой и фактами: “В Эстонии, Латвии и Литве мы укрепляемся против кого? Строим военно-морские базы для чего? – Конечно, чтобы предотвратить возможное нападение немцев”.352 Мур считает, что “в интересах СССР продолжать войну в Европе; в интересах СССР – затяжка этой войны. Это тоже в интересах французских коммунистов – и Торэз это прекрасно понимает. Но у нас в газетах, конечно, эту точку зрения не выражают, потому что, как-никак, у нас договор с Германией, и не от нас зависит быстрая победа Германии или затяжная война”.353 Это пишет не политический обозреватель “The Times” или “Le Temps”, а выпускник седьмого класса советской средней школы, еще официально не переведенный даже в восьмой класс! Каким бы стал парижский мальчик, если бы довелось ему пережить войну и поступить не в Литературный институт, а в только что созданный МГИМО!
Жена Тарасенкова
Июль 1940-го – время сравнительно спокойное и благополучное для Мура. Он живет в квартире на улице Герцена, рядом с Кремлем и Манежем. До возвращения хозяев целый месяц, есть время наслаждаться жизнью и спокойно искать новую комнату. 25 июля наконец-то получили часть французского багажа: шесть сундуков и мешок[40], “битком набитые всякими вещами”. Вещи девать некуда, зато Муру есть во что одеться. Есть карманные деньги на покупку дефицитной бумаги для дневника и даже на дорогие самопишущие ручки, которые Мур очень любил. В это время Цветаева знакомит сына с четой Тарасенковых. Литературовед, критик и библиофил Анатолий Тарасенков работает в журнале “Знамя”. Он преклоняется перед Цветаевой, дрожит, по ее словам, над каждым ее листком. Муру он понравился. Георгий счел его человеком очень полезным: дает книги из своей библиотеки, прекрасно знает литературу. Но особенное впечатление произвела на Мура жена Анатолия, Мария Белкина. Мур ни разу не называет ее по имени. Для Мура Мария остается только “женой Тарасенкова”, но понравилась она ему чрезвычайно. Есть любовь с первого взгляда, а в случае Мура было влечение с первого взгляда: “Она – блондинка, высокого роста, и у нее приятный голос. Она интересуется искусством и остроумная. Хорошо, что есть такие женщины. Им обоим, видимо, лет тридцать. <…> А я вот сейчас вспомнил, она была весьма хороша – жена Тарасенкова. Должно быть, здорово с ней переспать!”
Марии было двадцать восемь лет. Сохранившиеся фотографии не передают ее красоты, которой так восхищался Мур. А ведь она была чрезвычайно привлекательной женщиной. Высокая, с длинной русой косой, с голубыми, глубоко посаженными глазами: “Все находили в ней сходство с актрисой, игравшей Дуню в немом фильме «Станционный смотритель»”354355, – пишет литературовед Наталья Громова. К 1940 году было уже пять экранизаций “Станционного смотрителя”, включая три зарубежные. Но, судя по всему, речь о фильме Ивана Москвина и Юрия Желябужского “Коллежский регистратор” (1925 год). В роли Дуни снялась Вера Малиновская, в самом деле очень красивая актриса. В двадцатые годы Малиновская уехала в Германию, но ее лицо зрители еще помнили. Этот тип красоты перед войной был уже несовременным[41], зато гораздо более чувственным.
Мария окончила Литературный институт. Со своим будущим мужем она познакомилась на теннисном корте во дворе клуба писателей. По словам литературоведа Натальи Громовой, у Белкиной даже в девяносто лет было красивое лицо, “узкое, очень бледное, с правильными чертами. Голова высоко поднята, волосы схвачены большой заколкой…” А какой она была в расцвете женской красоты и привлекательности, когда ее увидел Мур!
Вообще он предпочитал брюнеток, потому что брюнетки любят “горячее и лучше, чем блондинки”. Где-то он это прочитал. Светло-русая Мария показалась ему настоящей блондинкой. Но ради такой красавицы можно сделать исключение. Недаром Мур написал о ней: “très bien tout а fait «select»”, что Вероника Лосская перевела как “очень приличная, совсем «стильная»”.356357 Но можно перевести слово “select” как “особенная”, “шикарная”, “избранная”.