634, – вспоминала Идея Шукст.
“…Самое неприятное происшествие”
Спустя три месяца после новоселья, почти сразу после Нового года случился первый в жизни Цветаевой и Мура коммунальный скандал. По словам Мура, “исключительно неприятный, ядовитый инцидент”. Событие показалось Муру столь важным, что он даже записал точное время начала скандала: 3 января 1941 года, 3 часа 30 минут пополудни.
Накануне вечером Цветаева повесила сушиться на общей кухне уличные штаны Мура. Сосед, инженер Воронцов, потребовал снять штаны, которым на кухне не место. Он заявил, что штаны грязные, что Цветаева с сыном вообще “развели грязь на кухне” и “навели тараканов в дом”, и что пора заявить на них в домоуправление. При этом Воронцов “говорил исключительно резко и злобно”. Мур пытался защитить мать, поговорить с Воронцовым, – но, кажется, без особого успеха. Никогда ни Мур, ни Марина Ивановна не сталкивались ни с чем подобным. Как бы ни были плохи их парижские квартиры, там не было общих кухонь. Цветаева вместе с послушной Алей могла спокойно вести хозяйство так, как она умела и как могла.
Известно, что Анна Ахматова хозяйством не занималась. Не готовила обед, не стирала белье, и даже сама не ставила чайник на плиту. Все эти скучные, тоскливые обязанности брали на себя другие люди. В “Записках” Лидии Чуковской мы найдем этому множество свидетельств. Сама Лидия Корнеевна “поила ее чаем с принесенными бутербродами”635. Была рада, если удавалось принести Ахматовой “изюму, хлеба с маслом, свежего луку”. Мыла ей посуду.636
“Входил Шток, принес ей коврижку и сахар из группкома драматургов”.637 “Явилась какая-то девица, справилась о здоровье и принесла десять яиц”.638 Чуковская считала это естественным, правильным, единственно возможным: “…все порядочные люди радостно служат ей – моют, топят, стряпают, носят воду, дарят папиросы, спички, дрова – и Волькенштейны, и Хазины, и Штоки…”639 “Все рады накормить, снабдить табаком, вытопить печь, принести воду”.640 Однажды “пришел старец Басов-Верхоянцев, жена которого считалась вождем антиахматовцев, и предложил вынести ведро…”641 Ахматова сообщала Чуковской как о событии экстраординарном: “Я вчера опять сама мыла пол”.642 Да, в самом деле, есть чему удивиться. Анна Андреевна могла спокойно лежать и, как подобает королеве, милостиво принимать приношения, ухаживания, заботу: “Меня так балуют, будто я рождественский мальчик. Целый день кормят. О.Р. выстирала мне полотенце, Ная вымыла мне голову и сделала салат оливье, Мария Михайловна сварила яйца… Утром открылась дверь, и шофер Толстого принес дрова, яблоки и варенье”.643
“Она живет припеваючи, ее все холят, она окружена почитателями и почитательницами, официально опекается и пользуется всякими льготами. – писал Мур об Ахматовой. – Подчас мне завидно – за маму. Она бы тоже могла быть в таком «ореоле людей», жить в пуховиках и болтать о пустяках”.644
Цветаева не умела себя так поставить, хотя у нее были преданные поклонницы и поклонники, в том числе и в сталинской Москве. Цветаевой охотно помогали Вильмонты, Тагеры, Тарасенковы, Кочетковы. Ярополк Семенов, поэт, спортсмен, красавец, служил ей, как преданный рыцарь. Но никого Цветаева не умела и не могла привлечь к работе по хозяйству. Все послереволюционные годы, когда ей пришлось обходиться без прислуги, Цветаева сама готовила, сама подметала, мыла полы, стирала и т. п. Возможно, она делала это плохо. Даже Аля Эфрон вспоминала, что однажды мама не заметила, как маленький Мур положил в кастрюлю, где готовились сразу суп и второе, целлулоидную утку: “Это было не то что вкусно или невкусно, это был какой-то неземной вкус, ну, как на планете Нептун, например”.645 Понятно, как выручали Цветаеву в Москве котлеты от мясокомбината им. Микояна.
Сколько-нибудь обеспеченные московские семьи нанимали себе домработниц. Обычно это были деревенские женщины и девушки без образования, без денег, часто без жилья. Поэтому стоил их труд дешево: 50–60 рублей в месяц плюс еда и жилье.646 Лишние 50–60 рублей у Цветаевой были, но о комнате для прислуги нечего было и мечтать. А приходящая домработница, очевидно, стоила дороже, хотя вряд ли намного. Такая прислуга в предвоенной сталинской Москве – не роскошь. Была же домработница Нюра у Елизаветы Яковлевны Эфрон, а жила Лиля очень скромно и зарабатывала немного. Эту Нюру нанимала и Цветаева, когда жила в Голицыно.647 Была помощница по хозяйству и у Митиной бабушки. Мур считал, что и им с матерью необходимо нанять домработницу: пусть ходит по магазинам, стоит в очередях, готовит и т. д. Цветаева планировала это сделать еще весной, когда они с Муром собирались поселиться в Сокольниках. Но почему-то позднее к этому вопросу они не возвращались, хотя Цветаева много работала и, по крайней мере, с января до июля 1941-го они с Муром не нуждались: “На жизнь – нарабатываю”648, – писала она.
По словам Идеи Шукст, Цветаева, очевидно, из-за “близорукости не видела пыли и плохо подметала, да и вообще уборки не любила”.649 Гости, бывавшие у нее и на парижских, и на московских квартирах, вспоминали про грязь и беспорядок. Конечно, Цветаевой жаль было тратить время и силы на тяжелый, нудный, безрадостный, очень скучный труд домашней хозяйки. Но прежде ее никто не смел упрекнуть в глаза, тем более – оскорбить. Да и не было в Париже коммунальной кухни, не знала Цветаева, что это такое.
Уже первая советская коммунальная кухня (в Болшево) стала для нее испытанием, при том что Клепинины относились к ней с пиететом: “Мать приложила много усилий, чтобы заставить меня смотреть на Марину Ивановну не как на соседку с трудным характером, а как на поэта”, – вспоминал Дмитрий Сеземан. “Она большой поэт. Кто знает, придется ли тебе когда-нибудь встретить такого”650, – говорила сыну Нина Николаевна. Цветаева, видимо, не замечала такого почтения к себе или воспринимала как должное. Нервная, впечатлительная, вспыльчивая, она была существом просто другой природы, ее невозможно было судить по общечеловеческим законам.
Дмитрий вспоминал, как однажды в Болшево они сидели в большой комнате. Вдруг из кухни вышла Цветаева: “…лицо серее обычного, искажено какой-то вселенской мукой. Направляется к маме, останавливается в двух шагах от нее и говорит осипшим от негодования голосом: «Нина, я всегда знала, что вы ко мне плохо относитесь, но я никогда не думала, что вы меня презираете. <…> Вы взяли мою коробку с солью, а обратно поставили не на полку, как я привыкла, а на стол. Как вы могли?..» Остальная часть вечера прошла в судорожных усилиях всех присутствующих успокоить Марину, убедить, что ее и любят, и чтут”.651
На Покровском бульваре Цветаева оказалась на общей кухне с обычной советской домохозяйкой, очевидно, ничего о поэте Цветаевой не слышавшей. И муж этой домохозяйки был полностью на стороне супруги. Воспоминаний о Цветаевой инженер Воронцов не оставил, об их конфликте мы знаем только со слов Мура, лица явно заинтересованного. Можем только предполагать, что в поэзии Серебряного века инженер Воронцов, вероятнее всего, не разбирался – и на Цветаеву смотрел именно как на неприятную соседку.
Александр Солженицын сравнивал инженеров старой, дореволюционной школы с советскими инженерами-выдвиженцами: “…я хорошо помню инженеров двадцатых годов: этот открыто светящийся интеллект, этот свободный и необидный юмор, эта легкость и широта мысли, непринужденность переключения из одной инженерной области в другую и вообще от техники – к обществу, к искусству. Затем – эту воспитанность, тонкость вкусов; хорошую речь, плавно согласованную и без сорных словечек; у одного – немножко музицирование; у другого – немножко живопись; и всегда у всех – духовная печать на лице”.652 Таким был, скажем, Николай Карлович фон Мекк, хороший знакомый Врубеля, Кустодиева, Танеева, Вернадского. Его расстреляли по делу Промпартии.
Был и другой тип инженера, инженера уже новой формации. Солженицын рассказывает о своем тюремном знакомстве с Леонидом Вонифатьевичем Зыковым, молодым (35–36 лет), но уже руководившим масштабными строительными проектами: “Круг представлений Зыкова был такой: он считал, что существует американский язык; в камере за два месяца не прочел ни одной книжки, даже ни одной страницы сплошь, а если абзац прочитывал, то только чтоб отвлечься от тяжелых мыслей о следствии. По разговорам хорошо было понятно, что еще меньше читал он на воле. Пушкина он знал как героя скабрезных анекдотов, а о Толстом только то, вероятно, что – депутат Верховного Совета”.653 Впрочем, оснований считать, что Воронцов был похож на Леонида Зыкова, у нас нет. Достоверно одно: к Цветаевой он относился без пиетета и вряд ли знал, кто она такая.
Кухонный конфликт стал потрясением не только для Цветаевой, но и для ее спокойного, хладнокровного, ироничного сына: “Для меня – это самое неприятное происшествие, которое могло только случиться, за всё мое пребывание в СССР”.654 Поразительно: ругань с соседями показалась ему на мгновение страшнее, отвратительнее, чем арест сестры и отца. Чувства Цветаевой вообще трудно представить, если даже Мур не может успокоиться и раз за разом возвращается к ссоре с соседями: “Это исключительно противное и неприятное происшествие. <…> Я сижу абсолютно как отравленный. Абсолютно такое состояние, точно тебя отравили чем-то противным и грязным. Это – самое ужасное, что могло произойти. <…> У меня лишь одна цель в этом деле – это чтобы не было больше подобных скандалов. Я в абсолютно ужасном состоянии. <…> Какой ужас! Теперь я вообще не буду спокоен. И нужно же было обвалиться нам на голову такой мерзости. Недоставало, называется. Всё это отвратительно”.655
“К чортовой матери!”
Мур впервые увидел советских мещан, обывателей еще в Голицыно. Они показались ему совершенно отвратительными существами: “Наши хозяева (хозяйка и ее две дочери) – настоящие мещане. Странно – люди живут в Советском Союзе – а советского в них ни йоты. Поют пошлятину. О марксизме не имеют ни малейшего представления”. “Эти люди, которые сдают дачи, – частные собственники, яростно обрабатывающие свой клочок земли; в них нет абсолютно ничего советского. Это самые что ни на есть низкопробные мещане: сплетники, «клопы обывателюсы» – по Маяковскому”.