656 “Клоп обывателюс” – заглавный герой пьесы “Клоп”. О том, что в СССР есть такие отсталые люди, обыватели, советские мещане, Мур впервые узнал именно у Маяковского. Он часто будет цитировать великого поэта-футуриста, искать поддержки в его словах: “Кого я страстно, всей душой и всем существом ненавижу, так это, как писал Маяковский, «совмещан»”657, – писал Мур.
Для позднего Маяковского обыватели – важнейшая тема, он ненавидел их, как только поэт может ненавидеть филистера. Более того, обыватель – идейный враг похуже какого-нибудь Чемберлена. Чемберлен смертен, обыватель вечен. Умный и уже совсем не юный поэт понимал: проект создания нового человека может потерпеть крах, разбившись о неизменность человеческой природы. Все достижения нового общества обыватель обернет себе на пользу:
С индустриализации
завел граммофон
да канареечные
абажуры и платьица.
Устроил
уютную
постельную нишку.
Его
некультурной
ругать ли гадиною?!
Берет
и с удовольствием
перелистывает книжку,
интереснейшую книжку —
сберегательную.
А наивный Мур пытался говорить с дочками хозяйки о… международном положении, и был снова потрясен: они “ни чорта (курсив Георгия Эфрона. – С.Б.) не знают! Абсолютно ничего не знают”.658 Можем только предполагать, что именно подумали о Муре эти деревенские девочки. Мур же был очень расстроен и зол. Не такими он представлял себе советских людей. Он был убежден, что мириться с обывателями нельзя. Мещане – “вредоносные”, “тупые”, “консервативного духа” люди. Он их не переносил, как не переносил, когда “глупые дочки глупой хозяйки” пели романсы. Этот жанр казался Муру “колоссальной пошлятиной”. Девочек надо перевоспитывать, просвещать. Вот хорошо бы открыть курсы истории ВКП(б). В самом деле, зачем петь пошлости про какого-то соловья или умолять воображаемого любовника: “Не уходи, побудь со мною…” Куда как лучше читать о борьбе большевиков против “буржуазно-помещичьей контрреволюции”, “троцкизма”, “новой оппозиции Зиновьева и Каменева”.
Новое столкновение Мура с миром советского обывателя связано с переездом на Покровский бульвар. Причем Мура раздражали сначала не Воронцовы, а как раз Шуксты.
Бронислав Шукст уехал на север, в поселок Умба (Мурманская область) в сентябре, а жена и две младшие дочери пока оставались в Москве. Ждали письма от мужа и опасались ехать из благополучной Москвы в края, где, как они слышали, люди питались только хлебом и треской. Мур успел насмотреться на них, и Шукстам от него крепко достается. Хозяйку за глаза он называл так: “толстая наседка”, “сволочь”, “идиотка”, “дурища”, семью в целом – “соседи-идиоты”.
ИЗ ДНЕВНИКА ГЕОРГИЯ ЭФРОНА 16 октября 1940 года: Свет божий, какие мещане наши соседи! Люди хорошие, не злые, но мещане. <…> Музыки не понимают, политикой не интересуются, литературы не знают, говорить не умеют (бормочут), смеются кисло и над глупостями, газет не читают. Интересуются семейными делами, сплетнями, пеленками. Родители обожают делать назидания детям, дети фыркают, каша варится. Узость, нет горизонта у этих людей. Я не знаю: по-моему, у истинно советских людей должен быть размах, увлечения, идеалы! <…> А эти… исключительно ограниченные люди и, главное, скучны до чорта. Постные. И какая отвратительная манера говорить! <…> Они не злые, но глупые. А ну их к чорту! Лишь бы не мешали, а там – как знают. Куда им интересоваться международным положением! Их партия – шкуристы. Куксятся, варят кашицу жиденькую, шушукаются и кривляются. Да, это не коммунисты. Как надоел ор этой девчонки!
31 октября “наседка и две крикливые девочки” наконец-то уехали, Мур до самого января наслаждался тишиной. Зато вся первая половина 1941-го пройдет в то возобновляющейся, то затухающей войне с семейством Воронцовых. При этом юная Ида Шукст разумно соблюдала нейтралитет, не вмешиваясь в борьбу, оставаясь в выгодной позиции наблюдателя. По ее словам, и Цветаева, и жена Воронцова старались занять на плите все четыре конфорки, не оставив противнице ни одной.659 Большие скандалы были 16 февраля и 30 мая, но мелкие, видимо, случались гораздо чаще.
В этом противостоянии тяжелее было, конечно, Цветаевой. Мур старался успокаивать ее, просил не пререкаться с соседями: “…лучше уступать этим сволочам и жить без скандалов”.660 Однако и он не мог спокойно видеть, как Воронцова, по словам Мура, “мелкая, завистливая женщина”, доводит мать до слез. Мур призывает мать идти на уступки, например, не готовить в то время, когда готовит жена Воронцова, свести к минимуму общение с соседями, не “унижаться до пререканий с такими людьми”.661 И предлагает искать новую квартиру. Дальше жить с Воронцовыми невозможно.
Эта затяжная коммунальная ссора позже вдохновит Мура на стихотворение “Мещане”. Спокойный и сдержанный в жизни, склонный уступить, уйти от конфликта, чтобы не тратить время, не портить себе жизнь, на бумаге Мур дает волю своим чувствам. Конечно, Эфрону далеко до Маяковского, но и в его плохих стихах много страсти, подлинной ненависти.
В зловонной глубине квартир
Таятся вечные мещане.
Наводят клеветы мортир,
И говор их пропитан щами.
К матери чортовой,
К чортовой матери
Их патефоны, детишки и скатерти.
<…>
А что же делать, спрошу я вас?
Бить их в рыло, в морду, в харю,
Истреблять, стреляя в глаз,
Подвергать суровой каре,
Напуская
смертный
газ?
К чортовой матери,
К матери чортовой.
Пулеметом слов.
Бейте мещан.
Газеты зов —
Сигнал
дан.
Айда
на мещан.
Всегда
на мещан.
Бей
мещан!662
“Наикультурнейшая из школ столицы”
Цветаева долго не хотела отдавать Мура в школу. Надеялась, что и сама его всему научит. Аля же выросла почти без школ и гимназий, училась от случая к случаю. И все-таки осенью 1933-го Мура записали в католическую школу[84], которая располагалась тогда в Кламаре на rue de Paris (Парижской улице)[85]. Школа существует и в наши дни, разделенная на две ступени: младшая – частная католическая школа Св. Иосифа (Ècole Privèe Saint-Joseph) и старшая – католический колледж Св. Марии (Collège Sainte Marie).
Цветаевой это очень не нравилось, хотя она сама водила сына в школу и учила с ним уроки: “Целый день, по идиотскому методу франц<узской> школы, отвожу и привожу, а в перерыве учу с ним наизусть, от чего оба тупеем, ибо оба не дураки. Священную Историю и географию, их пресловутые «rеsumе»…” – ворчала она в письме к Вере Николаевне Муромцевой-Буниной.
Католические школы и колледжи тогда, как и в наши дни, считались более престижными, чем простые государственные. И образование давали более основательное, и порядка там было больше. Принимали туда не только католиков, и католицизм ученикам не особенно прививали. По крайней мере, и Мур, и учившийся в католическом колледже Алексей Сеземан выросли атеистами.
В СССР Мур сменит несколько школ. Только за первый год – четыре. Первой была школа в Болшево, куда семиклассник Мур ходил полтора месяца. Самое начало учебного года он пропустил из-за поездок в Москву, когда пытался поступить в художественную школу, а в начале ноября Цветаева с Муром бежали из Болшево.
В Голицыно Мур поступил в железнодорожную школу. Учился он там, как мы помним, немного: две учебные четверти, – причем большую часть уроков пропустил по болезни. Но в перерывах между гриппом и воспалением легких, воспалением легких и свинкой всё же получил достаточно хороших оценок, чтобы произвести должное впечатление на учителей: “Уроков я не делаю – все слишком легки, я и так получаю хорошие отметки”663664, – писал он в апреле. Трудности были лишь с математикой, но Цветаева позаботилась о репетиторе для Мура: математикой с мальчиком занимался завуч голицынской школы.
В те времена из класса в класс переводили по итогам экзаменов. Мура перевели в восьмой класс без экзаменов. Только иностранный язык он должен был сдать уже в Москве, для чего ему пришлось искать школу. В большинстве школ преподавали немецкий, который Мур немного знал, но не так хорошо, как французский. 24 августа он поехал в 120-ю школу – сдавать экзамен по французскому. Сдал, разумеется, на “отлично”. Интересно другое. 120-я школа находилась тогда в Трехпрудном переулке. Дом Цветаевых давно разрушили, но все-таки это были родные для семьи места. Только вот Мур о таких вещах и не вспомнил. Он пишет, что заблудился, пока искал этот Трехпрудный.
Когда Цветаева с Муром переехали в Москву, Мур, как мы помним, хотел попасть в 167-ю школу. Сначала потому, что туда собирался Митя, затем потому, что она считалась престижной. Цветаева говорила сыну: “Тебя устроят, тебя устроят”. Но Мур, не полагаясь на мать (о ее непрактичности он писал часто), обратился к Тарасенкову и Пастернаку. На Бориса Леонидовича он не очень надеялся, считая его также непрактичным. Вопреки опасениям Мура, Пастернак достал в правлении Союза писателей (у Павленко) ходатайство о зачислении Мура в 167-ю школу. Анатолий Тарасенков, со своей стороны, принес Муру ходатайство от журнала “Знамя”. Так соединенными усилиями цель была достигнута: Мура зачислили в 167-ю.
Впервые об этой школе Муру рассказал Митя: “…наикультурнейшая из школ столицы”. Он поведал Муру, будто это бывшая образцовая 25-я. Здесь Митя ошибся – образцовая 25-я стала не 167-й, а 175-й. Но судьбы двух соседних школ были в самом деле связаны.