671 Летом он обычно спускался на станцию “Охотный Ряд”, чтобы доехать до Смоленской, где на месте бывшего Торгсина уже четвертый год торговал известный и в наши дни гастроном. Билет стоил 30 копеек, что было дешевле далекой (больше пяти станций) поездки на трамвае. Бумажные билеты проверял кондуктор. Правда, на станции “Дворец Советов” уже ввели экспериментальные турникеты с жетонами, которые продавались в кассе и стоили те же 30 копеек.
На такси Мур, кажется, не ездил – в 1940-м это был транспорт для людей очень обеспеченных. А вот с электричками был знаком давно: “…едешь час, в вонючем поезде, ни к кому в Москве не успеешь зайти, потому что торопишься не опоздать на обратный поезд в Голицыно…” – записывал он 8 марта 1940-го. Электрички появились на пригородных маршрутах на рубеже двадцатых и тридцатых. В первые годы они выглядели красивыми и необычными. Вагоны были вишневые, с серым верхом, изнутри обшиты деревом. Но к 1940 году электрички уже не казались особенно привлекательными, по крайней мере в глазах парижского мальчика.
Мур берет социалистическое обязательство
Первое впечатление Мура от новой школы самое благоприятное: “Школа довольно культурная – как надо”. Товарищи – “довольно интеллигентные”, некоторые носят заграничные костюмы. Только вот учиться было всё труднее и труднее, хотя Мур был учеником старательным.
В Кламаре он учился великолепно. В те времена в младших классах французских школ была традиция: лучший в классе ученик получал особую награду – Крест чести (Croix d’honeur). Мур становился лучшим в классе неделю за неделей: “Первый ученик, не снимает креста”672, – с гордостью пишет Цветаева. Учебный год Мур окончил “первым учеником всей школы (курсив Цветаевой. – С.Б.): первым по всем предметам, кроме арифметики”. На торжественной церемонии, посвященной, очевидно, окончанию учебного года, Мура 16 раз называли и 15 раз награждали, дали ему специальный приз “за небывалое в стенах школы рвение. Ему надарили столько красных книг и таких веских, что – еле дотащили. Словом, был полный триумф, такой, какого в моей (курсив Цветаевой. – С.Б.) жизни – не было”673, – делилась она радостью с издателем Вадимом Рудневым.
В СССР он тоже стремился быть среди лучших. Сначала это было легко. Весной 1940-го в голицынской школе он даже мог себе позволить уйти на каникулы на день раньше класса. В новой московской школе Муру придется гораздо труднее.
В конце тридцатых пионеры на демонстрациях шли под лозунгом: “Обещаем товарищу Сталину учиться на «отлично»”. В голицынской школе классы участвовали в “социалистическом соревновании”. Восьмиклассникам 167-й школы тоже предложили взять на себя социалистические обязательства. И Мур “взял обязательство не иметь в течение года ни одной посредственной отметки”674, хотя сам не был уверен, что это осуществимо. Уже 10 сентября Мур пожалел об этом.
Он садился за уроки в девять утра и занимался до часа дня, без перерыва. Иногда до половины второго. В два уходил в школу, а возвращался вечером – в половине девятого. Почти двенадцать часов учебы с перерывами на поездки в школу и обратно: “Да, что мне гораздо более трудно учиться, чем в прошлом году, и что напрягать усилия нужно больше, это факт”.675 Но Мур не унывал. Штудировал учебники день за днем, ради учебы отказывался и от привычных удовольствий, и от важных дел. Он даже ругал себя, когда отвлекался от уроков на дневник: “Сегодня трудный день: география, алгебра и физика – 3 очень трудные предмета, по которым могут каждую минуту спросить. Да, мне утром придется здорово поработать. А я теряю время и пишу дневник, вместо того чтобы заниматься…” – записывает он утром 10 сентября.
20 сентября Цветаева пошла в гости к артисту Дмитрию Журавлеву, ученику Елизаветы Яковлевны. Журавлев был уже знаменитостью. В Московской филармонии он давал сольные концерты, которые правильнее назвать моноспектаклями. Двадцатого он читал дома – для друзей – пушкинскую “Пиковую даму”. Это была новинка театрального сезона. В наступающем году Журавлев будет выступать с нею в филармонии.
Собрались почти все родственники: пришел Кот (Константин Эфрон), пришли Вера Яковлевна и, разумеется, сама Елизавета Яковлевна – тетя Лиля. Мур охотно ходил слушать Журавлева, вот только на этот раз не мог пойти: сил после школы не осталось. “Все знакомые говорят, что у меня плохой вид. И немудрено – я почти совсем не выхожу – всё время готовлю уроки, учу их, повторяю… и всё равно учусь не очень хорошо”676, – писал Мур.
Цветаева была в ужасе. Боялась, что Мур заболеет туберкулезом, подозревала у него малокровие и заставляла сына пить экстракт “печеночной крови”.677 Видимо, так они с Муром называли гематоген, который продавался в аптеках в виде сладкой и липкой микстуры. Цветаева не понимала: зачем терять время и силы ради каких-то оценок и социалистических обязательств? Она сама учила только то, что хотела, что было ей интересно. Можно ли “наслаждаться” учебой даже в университете, “когда есть Италия, Испания, море, весна, золотые поля… <…> Мир очень велик, жизнь безумно коротка…”678 – писала она Максимилиану Волошину в январе 1912-го, накануне своего свадебного путешествия по Европе.
Сейчас она с грустью смотрела, как Мур тратит лучшие годы жизни, пытаясь выучить совершенно непонятные для него алгебру, геометрию, химию, физику. Сидит за их единственным столом не разгибая спины: “…всё утро – учится. Выглядит – плохо и очень нервен. Мне его бесконечно жаль”.679
На самом деле Мур был таким старательным и усердным не из тщеславного желания стать отличником, тем более не из-за соцобязательства. Мур – настоящий француз, а значит, прагматик. Его цель – стать советским человеком, интегрироваться в советское общество и преуспеть в нем. А для этого необходимо окончить школу. Всё лето он думает, как и когда сдавать экзамен по французскому, хотя как раз на сей счет мог быть спокоен: редкий школьный учитель в Москве знал язык лучше. К тому времени учебники и тетради уже не выдавали в школах, как в начале тридцатых.680 Советским семьям приходилось тратить деньги на подготовку детей к школе, и Мур сам покупал учебники и тетради. Как раз с осени 1940-го ввели платное обучение в старших классах школы – с восьмого по десятый, и Цветаевой придется потратить еще 200 рублей за восьмой класс Мура. В ноябре она внесет 100 рублей, в феврале 1941-го – еще сотню.
Но образование того стоит. Георгий всегда смотрел на школу как на ступень в его будущей карьере: “…взбираться по общественной лестнице легче при десятилетке”.681
Мур рад, что учится в престижной школе: выше шанс добиться успеха в жизни. Но школьная рутина, уроки, домашние задания, контрольные – всё это навалились сразу же, с первых недель и даже дней нового учебного года. Мур не привык к такой жизни: “Какая сумма энергии затрачивается в школе! Боишься, что спросят, повторяешь, слушаешь, пишешь… Круговорот уроков, отметок, учителей, тетрадей… Всё в конце дня смешивается в кашу”.682
При этом Мур не был отличником-вундеркиндом. Как бы он ни старался, но даже по гуманитарным предметам в новой школе у него появлялись отметки “посредственно”, то есть тройки. Очевидно, просто не хватало времени и сил после неподъемных точных наук. Были и оценки “хорошо”, и “отлично”, но всё это давалось с трудом. В общем его хвалили, но по алгебре и геометрии дела шли всё хуже и хуже. Мур очень боялся, что в школу вызовут Цветаеву. И этот день настал. Марине Ивановне позвонил учитель математики.
Цветаева назвала это “длительной насильственной беседой относительно математики – наследственности – и материнского долга”.683 По словам Цветаевой, учитель заявил: “Тот, кто не понимает математики в размере 10-тигодичного курса – идиот (курсив Цветаевой. – С.Б.)”. “Спасибо”, – ответила Марина Ивановна, не знавшая ни алгебры, ни геометрии.
Учитель требовал, чтобы Цветаева больше времени уделяла учебе сына, “настаивал на необходимости материнского контроля”. Она отвечала, что сыну, очевидно, передалась по наследству ее неспособность к математике. На это учитель ответил, будто “наследственности нет”.684 Идея Шукст слышала фрагмент этого разговора. По ее словам, учитель разговаривал с Цветаевой очень почтительно, но она в конце концов резко прервала его, “с вызовом” сказав: “Ну что ж, ему математика совсем и не нужна! Я вообще никогда в ней ничего не понимала и не понимаю, однако мои друзья вовсе не считают меня из-за этого дурой”.685
Этот разговор стал последней каплей. И хотя Мур не хотел уходить из престижной школы, решение принимала Марина Ивановна. Уже на следующий день Мур пошел в РОНО686 и получил направление в 326-ю школу, ближайшую к их дому на Покровском бульваре, а 1 октября он с этим направлением, свидетельством об окончании семи классов и справкой из домкома был уже в новой школе.
Школа на Покровском бульваре
Адрес 326-й школы – Покровский бульвар, дом 8/1А. До революции там находилась женская гимназия Ольги Виноградской, очень известная. В 1940-м это обычная московская школа. Учиться там было легче, и Мур первое время даже по алгебре получал хорошие отметки (видимо, помог опыт 167-й школы, где математика была сложнее). Но математика так и осталась для него истинным мучением.
“Математика казалась нам бескрайним и бездонным морем, в которое нас бросили, чтобы мы утонули или, приложив нечеловеческие усилия, спаслись. Она напоминала нам запутанный лабиринт, в который нас втолкнули, чтобы мы бесцельно бродили по нему, натыкаясь то на одну, то на другую стену”.687 Если бы Мур читал “Автобиографию” сербского писателя Бранислава Нушича, то наверняка оценил бы эти слова. Для неспособного к математике гуманитария такое учение превращается в жестокую и бессмысленную каторгу, где несчастного школьника заставляют ломать голову над совершенно ненужным, неинтересным и бесполезным для него предметом.