Но настоящий предмет роскоши – личный автомобиль. Даже наркомы и командармы обычно ездили на служебных машинах. Зато своя машина была, скажем, у Михаила Габовича717, премьера Большого театра. Разумеется, был автомобиль у Валентины Токарской, звезды мюзик-холла, а затем актрисы Театра сатиры. Она была столь эффектной и так хорошо одевалась, что до сих пор жива легенда, будто бы Токарская – самая богатая актриса предвоенной Москвы.
Автомобиль с личным шофером был у Евгения Петрова (Катаева), причем уже в ноябре 1937-го718, хотя номенклатурный пост главного редактора “Огонька” он займет лишь в 1938-м. “Мой первый синенький «фордик» в подарок по случаю рождения дочери привез из Америки Женя Катаев – Евгений Петров”719, – вспоминала Эстер, жена Валентина Петровича Катаева.
Борис Пильняк сам управлял автомобилем. В 1936 году он в своем открытом автомобиле повез Анну Ахматову из Ленинграда в Москву. Где-то недалеко от города Калинина (так с 1931-го называлась старинная Тверь) машина сломалась. Колхозники окружили автомобиль советских господ и чуть было не расправились с писателями: “Это – дворянка <…>, не видите, что ли?” – с ненавистью кричала одна баба. Пильняк зарабатывал своими книгами 3200 рублей в месяц720 – в десять раз больше простого работяги.[96] По советским понятиям он, конечно же, барин. Но даже такие успешные, богатые москвичи казались скромными служащими рядом с грузинскими писателями. На родине вождя народов писатель зарабатывал 20 000 – 30 000 в месяц, для тех времен – доходы фантастические, невероятные. Впрочем, такие богачи встречались и в Москве, особенно среди драматургов. Говорили, будто Николай Погодин зарабатывал по 40 000 в месяц721722. Чуть ли не во всех драмтеатрах страны шла его пьеса “Человек с ружьем”, а в 1938-м по ней и кинофильм сняли; роли, включая эпизодические, играли звёзды кино, эстрады и лучшие артисты советских театров: Максим Штраух, Серафима Бирман, Фаина Раневская, Зоя Федорова, Марк Бернес, Николай Черкасов и еще многие. В 1940-м Погодин как раз завершил свою новую пьесу – “Кремлевские куранты”, она станет столь же известной и умножит богатство и славу драматурга.
Преуспевающие советские писатели были до такой степени благополучны, что их, пожалуй, можно было без особенных опасений выпускать за границу (хотя опасения всё же были, а потому жёны и дети оставались в СССР, пока мужья и отцы ездили в Париж или Нью-Йорк).
Евгений Петров в СССР в начале тридцатых (сразу после голодомора!) жил так, что, путешествуя по Америке, мог вполне искренне скучать не только по оставшимся в Москве родным, но и по московским деликатесам: “Американская кухня мне безумно надоела, – писал он. – Всё здесь добросовестное, умеренное по цене, чистое, но на редкость безвкусное. <…> Хочу домой, в Москву. Там холодно, снег, жена, сын. Приходят симпатичные посетители, звонят по телефону из редакции. Там я каждый день пил хороший чай, ел икру и семгу. <…>…щи со сметаной или бефстроганов”.723
У советских писателей уже тогда был свой закрытый ресторан, очень хороший и относительно недорогой. Там, по словам его многолетнего завсегдатая Юрия Олеши, “весь обед стоит столько, сколько в «Национале» вешалка”.724 Об этом ресторане все знают по роману “Мастер и Маргарита”, где упоминаются и куриные котлеты де-воляй, и шашлык по-карски, и “порционные судачки а натюрель”, и стерлядь в серебристой кастрюльке, переложенная “раковыми шейками и свежей икрой”, и “яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках”, и “перепела по-генуэзски”, и “филейчики из дроздов”, да еще с трюфелями. Последнее – не преувеличение. Трюфели не было необходимости везти из буржуазных Франции или Италии. Белый трюфель для лучших московских ресторанов собирали в Ивановской и Московской областях, главным образом под Александровом и Загорском.
Сам Михаил Афанасьевич, судя по дневнику его жены, предпочитал все-таки “Метрополь”, но бывал он и в писательском ресторане: “Прелестно ужинали – икра, свежие огурцы, рябчики, – а главное, очень весело. Потом Миша и Борис Робертович играли на биллиарде с Березиным и одну партию друг с другом, причем Миша выиграл. Потом встретили Михалковых и с ними и с Эль-Регистаном пили кофе. <…> В общем, чудесный вечер”.725
Наряду с артистами и писателями в элиту советского общества входили и спортсмены, в первую очередь – футболисты ведущих клубов. Футбол стал народной игрой еще в двадцатых. В те годы любители, энтузиасты футбола собирали первые команды, а зрители скидывались по рублю или два, чтобы оплатить аренду футбольного поля. Оставшиеся деньги распределялись между игроками. И оставаться этих денег стало так много, что уже тогда лучшие игроки зажили как богатые нэпманы.
Официально советские футболисты вплоть до 1990-х считались любителями. Одни числились токарями и фрезеровщиками на заводах, где появлялись разве что в день зарплаты. Другие значились студентами, хотя преподаватель мог встретить их на стадионе или в ресторане (после удачного матча), но никак не в аудитории или библиотеке. Между тем уже перед войной футбол в СССР был фактически профессиональным спортом. По крайней мере в классе “А”, как называлась высшая лига советского футбола.
Историк футбола Аксель Вартанян нашел в архиве интересный документ – постановление от февраля 1941-го, подписанное заместителем председателя Совнаркома Львом Мехлисом. Постановление определяло зарплаты футболистов, тренеров, массажистов (о спортивных врачах почему-то товарищ Мехлис позабыл) в “командах мастеров добровольных спортивных обществ и ЦДКА”. Старший тренер должен был получать 1200–1500 рублей, игроки первой категории (10 человек) – по 1200 рублей, второй категории – по 1000 рублей (12 человек), третьей – по 800 рублей.726 Деньги большие. Даже футболист третьей категории (скорее всего, дублер) получал вдвое больше начинающего инженера. Тем не менее этим постановлением Мехлиса ведущие игроки лучших советских команд вряд ли были довольны. Они зарабатывали в то время намного больше: “В клубах, особенно элитных, им прилично платили, на сборах весенних подбрасывали, с матчей календарных и товарищеских, особенно коммерческих (иной раз по 500 р. на брата с одной левой игры получали), солидно набегало”.727
К советской элите надо добавить и часть рабочего класса – стахановцев. Их трудовые достижения не только превозносились советской пропагандой, но и поощрялись. По утверждению советской прессы, заработок стахановца, скажем, на заводе “Шарикоподшипник” им. Л.М.Кагановича в 1937 году мог достигать 350 рублей в день. Столько зарабатывал товарищ Назаров, перевыполнивший норму более чем в 1000 раз. Стахановец Яковлев заработал 300 рублей, Чуканов – 110 рублей.728 То есть за один день квалифицированный рабочий мог заработать больше, чем врач за месяц. Советская пропаганда и “марксистская наука” изобрели термин “рабочая аристократия”, но эту же рабочую аристократию и создавали в сталинское время из стахановцев. Сам шахтер Алексей Стаханов переехал в Москву, где ему дали квартиру в знаменитом Доме на набережной, – а это бесспорное вхождение в круг избранных, в элиту СССР.
При этом сами достижения стахановцев ставились под вопрос уже тогда. Андре Жид не поверил в них и решил, что трудовые нормы были искусственно занижены. Он рассказал советским слушателям историю, которая явно тешила его французский патриотизм. Однажды “группа французских шахтеров, путешествующая по СССР, по-товарищески заменила на одной из шахт бригаду советских шахтеров и без напряжения, не подозревая даже об этом, выполнила стахановскую норму”.7329 Так ли это или нет, судить не берусь.
“Живу барыней…”
Театр был доступен и простым москвичам. Но большинство из них вынуждены были после спектакля добираться до дома на метро, трамвае или автобусе. Избранные уезжали на собственных автомобилях. Обеспеченные – на такси.
Такси заказывали люди со средствами. Скажем, 21 июня 1939-го Михаил Булгаков с Еленой Сергеевной отправились в Серебряный Бор “в открытом линкольне”, но возвращались в Москву уже автобусом. Не пройдет и двух недель, как они снова отправятся в Серебряный Бор на такси. На этот раз – на советском лимузине ЗИС-101. Поездка обошлась им в 60 рублей.730 Понятия “эконом”, “комфорт”, “бизнес” и “люкс” или “премиум” еще не были известны советским потребителям, но вполне официальная градация такси уже существовала. Скажем, поездка на “эмке” (ГАЗ-М-1) стоила дешевле, чем на ЗИСе. “Линкольн” и “паккард” должны были стоить еще дороже. Таксисты не заезжали в рабочие поселки, на пролетарские окраины столицы – разноцветные “ЗИСы” (их красили в голубой, желтый, малиновый цвета) ожидали клиентов около гостиницы “Москва”, у Большого театра, у метро “Площадь Свердлова”. Комфортабельные лимузины увозили господ артистов и вельможных зрителей в богатые столичные квартиры или привилегированные подмосковные санатории.
ИЗ ПИСЬМА ОЛЬГИ КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ К МАРИИ ЧЕХОВОЙ, 24 июля 1936 года, барвиха: Санаторий грандиозный, у меня прелестная комната, перед окнами сосны качаются и шелестят, кругом лес, много цветов, тишина адовая и жара здоровая. Народу не очень много. <…> Кухня первоклассная, дают форель, филе на вертеле, всевозможн. пирожные, мне – на сахарине. Хлеба почти не ем, сахару два кусочка в день. Раз в пятидневку молочные дни.731
Хлеба она почти не ест… Современный читатель, скорее всего, не оценит этого признания. Это сейчас диетологи рекомендуют нам сто граммов черного хлеба в день. Перед войной же хлеб – не добавка к богатому столу пресыщенного гурмана, а основа питания миллионов людей.
В санатории Барвихи бывали многие известные люди. Скажем, в ноябре 1939-го вместе с Ольгой Леонардовной там отдыхали Василий Качалов, Корней Чуковский, Всеволод Вишневский: “Мужчины все в санаторских пижамах борд. цвета – не очень интересные”.