ИЗ КНИГИ ДМИТРИЯ СЕЗЕМАНА “ИСПОВЕДЬ ЧУЖАКА”:
…с каждым годом моей советской жизни образ Франции обогащался в моих мыслях новыми деталями и украшался новыми соблазнами. <…> Франция, «сладкая Франция», всё еще существовала? Я слышал, как это всё еще живо во мне, память <…> и надежда, укорененная в очень недавнем прошлом, но уже мифическая, как обещание невообразимого будущего.767
Он написал это много лет спустя, когда “невообразимое будущее” для него уже наступило. Но и в предвоенной сталинской Москве Митя Сеземан скучал по родной Франции и пытался восстановить с нею связь. Он решил писать в Париж, своим одноклассникам. Отправил 21 письмо во Францию, но ни на одно не получил ответа. Очевидно, эти письма или не дошли до Франции, или же в СССР не пропустили ответы его французских друзей.
Зимой 1941-го Митя жил воспоминаниями о Франции и, по словам Мура, “французил”. Громко говорил по-французски на улице и в кафе, чем явно эпатировал москвичей. Ходил зимой без шапки[100], как будто вокруг не московский снег, а зимний парижский туман. Всё оценивал с точки зрения француза, парижанина. Вспоминал парижские кафе и бульвары. Муру казалось, что у Мити в то время “все события действительности” проходили “как бы на фоне парижских воспоминаний и ощущений”. Вообще Митя был веселым, остроумным, жизнерадостным, ироничным. Тоска по Парижу не сделала его ни пессимистом, ни брюзгой. Однако в советской жизни он разочаровался навсегда. “Лучшие мои годы были в Париже”, – признавался Дмитрий своему другу. Пройдет всего несколько месяцев, и Мур почти повторит эти Митины слова. А осенью 1940-го и зимой 1941-го Георгий еще старательно убеждал самого себя, что той Франции, которую они оставили, больше нет. Уже нет и того “веселого Парижа”, что они оба так любили. Времена переменились. Да и жалеть не о чем. Франция эпохи Третьей республики “доказала свою гнилостность”. Надо не вспоминать о прошлом, а смотреть вперед. Мур обвинял Митю и в “консерватизме” (держится за прошлое), и в чрезмерном скептицизме, поучал друга: “В конце концов мы живем в СССР и нечего кичиться парижским говором”. Нельзя вести себя “как в Париже”. “Не нужно так резко отличаться от других. Мы же в СССР – это нужно понимать…”768769 Если же Митя и дальше будет “строить иностранца”, то могут и арестовать.
Если весной 1940-го Мур был еще наивным идеалистом, то меньше чем за год он начал превращаться в советского конформиста. Мур боится и за себя, как бы его не арестовали вместе с Митей. Митя “слишком привязан к Франции и Парижу”. Дружба с таким человеком в СССР и опасна, и, в общем, бесперспективна.
ИЗ ДНЕВНИКА ГЕОРГИЯ ЭФРОНА 9 НОЯБРЯ 1940 ГОДА:
…французская культура была гнила! Да, мы этой гнилью питались, да, Монпарнас на нас имел действие исключительно сильное, да, и мы вкусили разложенческой настойки. Но ведь пора бы увидеть и понять, что всё это стоило, как было всё это вредно?! Я это понял и навсегда порвал и расстался с парижской расхлябанностью и пошлятиной. Нужно понимать свои ошибки и исправлять их. Я и понял, и исправил. А Митька продолжает питаться Парижем 37-го года!
Мур посоветовал Мите прочитать в “Интернациональной литературе” статью Пьера Николя “Французская культура под сапогом «обновителей»”. Ее автор рассказывал о духовной жизни Франции при режиме Петена: “«Новый строй», каким его мыслят французские правящие круги, в действительности не что иное, как возрождение средневекового феодализма, приспособленного к современным условиям производства”770, – писал Пьер Николь из благополучной нейтральной Женевы. Значит, Франция провалилась в глубокое прошлое, в то время как в Советском Союзе создается общество будущего.
Мур устал доказывать Мите, что СССР – страна огромных возможностей, их надо только уметь использовать. Жалеть о Париже в СССР бессмысленно, это даже “не по-парижски” – жалеть о том, чего не вернуть. Но сколько можно об этом спорить? Мур решил, что с Митей пора расстаться. За неделю до дня рождения Мура они снова поссорились.
Собственно, причиной ссоры стали новые взаимные обвинения. Вспоминали Болшево, и Митя начал перед Муром защищать свою семью (по словам Мура, “свою запятнанную семью”), да еще назвал Алю “доносчицей”. Спокойный и выдержанный Мур пришел в ярость и спросил: как же Митя мог столько раз брать у него деньги? Обвинил друга в “лицемерии” и “двурушничестве”, на что Митя обозвал его “шпионом” и “сказал, что он век не видал большей сволочи”771, чем Мур.
Мур только сожалел, что поссорился перед самым днем рождения. А Митя между тем обещал ему подарить две книги Семена Кирсанова, cтихами которого Мур тогда увлекался. У Мити же оставалась “Алиса в Cтране чудес”, которую Мур дал ему почитать. Теперь Мур опасался, что Митя не вернет ему “Алису”, а о подарках и речи не будет. Но Мур зря так плохо думал о товарище. Тот позвонил Муру 1 февраля, поздравил, вернул “Алису” и подарил обещанные книжки Кирсанова. Однако примирения не состоялось. Они снова поругались. На этот раз – из-за советской литературы. Мур прочитал культовую тогда книгу Николая Островского “Как закалялась сталь” и назвал ее “прекрасной”. Митя книгу Островского высмеял.
Вообще-то вкусы Мура и Мити в литературе чаще совпадали. Но зимой 1941-го Мур усиленно заставлял себя полюбить всё советское. Вместо Малларме и Верлена читал Маяковского, Багрицкого, Кирсанова, Долматовского. Посещал вечера советской поэзии в Политехническом музее и в клубе МГУ. Слушал Николая Асеева, Константина Симонова, Маргариту Алигер.
13 января в клубе МГУ был вечер поэтов. Большой успех имел признанный уже Илья Сельвинский, но публике понравились и совсем молодые поэты, студенты ИФЛИ. Евгения Аграновича и Бориса Слуцкого, по словам Мура, “бисировали и триссировали”. Митька ушел после первого отделения, а Мур остался. Ему особенно понравились Евгений Агранович и, конечно, его любимый Семен Кирсанов. Кирсанов был известен как раз своими публичными выступлениями. Небольшого роста, “крошечный” и “крикливый”, он умел завладеть вниманием не столько читателя, сколько слушателя и зрителя. Варлам Шаламов видел выступления Кирсанова за несколько лет до Мура и оставил о нем очень интересный отзыв. “Публике нравилась его неисчерпаемая энергия, а главное – великолепное чтение, – писал Шаламов. – Читать Кирсанов готов был без конца. Читал он настолько здорово, что чуть не всякое прочтенное им стихотворение казалось замечательным – до тех пор, пока не удавалось прочесть его, взять в руки. Тогда впечатление менялось”.772
13 января Кирсанов читал перед московской публикой свою поэму “Гуцульщина”, посвященную присоединению Западной Украины к СССР. Сын Марины Цветаевой нашел эти стихи “отличными” и заметил, что Кирсанов, конечно, лучший современный советский поэт.
Власть советская пришла,
загудели горы жизнью,
стали танки у Карпат,
потряслись они до пят —
и к стальной броне машин
нежный снег слетел с вершин!
Да, встречает теплым звоном
нас гуцульская страна —
нет, не завоевана,
лучше – зачарована, —
Красной армией Червоной
зачарована она.
А пришла Радяньска влада
не суровым стариком,
а пришла Радяньска влада
молодым политруком…
Увлечение советской поэзией и чтение советских литературных критиков отразились и в лексике Мура, и в его оценках. Так, Мур решил, будто Митя “стоит на позициях непримиримого формализма в литературе и в искусстве”. Митьке бессмысленно читать, скажем, “Думу про Опанаса”: “Он будет говорить о совершенстве формы, мастерстве и т. п., а о пафосе революции – ни гу-гу”.773 Заметим, в талантливой поэме Багрицкого Мур ценит именно “пафос революции”, а не художественные достоинства. Ему, видимо, не по вкусу стихи Багрицкого, но это советские стихи. И Мур будто доказывает это самому себе.
После истории с “Как закалялась сталь” Мур вполне укрепился и в своих подозрениях, и в своем намерении: “Я совершенно ясно чувствую, что я должен идти по линии школы, общения с товарищами <…>, а не по линии общения с Митькой”.774
В кинотеатрах
В очередной раз поссорившись и расставшись с Митькой, Мур собирается в кино. На свой день рождения он “с группой одноклассников-комсомольцев (3 человека)” пошел смотреть патриотическую кинокартину “Суворов”: “Кинофильм неплохой – даже хороший”, – резюмирует он. Фильм Всеволода Пудовкина и Михаила Доллера в самом деле очень неплох для своего времени, а сыгравший заглавную роль Николай Черкасов и поныне остается лучшим Суворовым кинематографа. Начинается фильм славной победой Суворова над поляками. Точнее, над польскими повстанцами, которых еще недавно в СССР уважали как борцов против царизма: “Пленных пять эскадронов. Остальные… Остальные не убереглись”, – рапортует Суворову Милорадович. “Правильно, Миша, правильно! – отвечает Суворов. – Врага нельзя отпускать с поля боя. Чтоб ни один не ушел! Недорубленный лес опять вырастает. Кавалерии русской – салют и слава!”
Мур подчеркнуто лоялен, он безоговорочно принимает новый поворот в советской пропаганде. А три недели назад, тогда еще вместе с Митькой, он ходил на историко-революционную картину Сергея Юткевича “Яков Свердлов”: “Очень убедительно и реалистично”775. Каков стиль! Напоминает ленинское: “Очень своевременная книга”.
Мур часто бывал в кино, причем с какой-то даже завидной последовательностью ходил на соцреалистические, “оборонческие” фильмы. В июне 1940-го был даже на “Небесах”, ныне совершенно забытой картине про осоавиахимовца, который учит колхозников прыгать с парашютом. Чем-то этот сюжет напоминает куда более известных “Трактористов”, где герой Николая Крючкова готовит колхозников в будущие танкисты. Но “Трактористы” прославились маршами братьев Покрасс, актерской игрой Бориса Андреева, Петра Алейникова. А вот “Небеса” оказались не на высоте: “…глупенькая авиакомедия”, – заметил Мур. Зато ему понравится “Танкер «Дербент»”, фильм о мужестве советских моряков. Мур пропустит “Мою любовь”, сентиментальную картину с необыкновенно красивой Лидией Смирновой, зато пойдет см