А еще Мур принес тоненькую, всего 92 страницы, книжечку очеркиста Владимира Козина “Взволнованная страна” – о Туркменистане. Вот уж совсем неожиданно! Правда, Валя вскоре рассказала Муру, что бывала в Средней Азии, даже жила некоторое время в Узбекистане.
Со своей стороны, Валя через несколько дней на очередное свидание принесет Муру сборник Сергея Есенина. Валя, как большинство ее сверстниц, любила есенинские стихи. От двадцатых и до конца восьмидесятых Есенин был, наверное, самым читаемым русским поэтом XX века. Место Пушкина как национального божества никто не оспаривал. Как и место Лермонтова – солнце и луна русской поэзии недосягаемы. Ахматову и Пастернака знала и ценила интеллигенция. А Есенина читали все. Власть создавала культ Маяковского, и Мур ставил его высоко. А вот многие его ровесники, советские юноши и девушки, “горлана и главаря” совсем не любили. Народным любимцем был Есенин. Поэт, не запрещенный советской властью, но и не поощряемый советской критикой, надолго затмил своих великих современников: “…из всей новой поэзии массовый читатель знает и любит по преимуществу Есенина, – писала Лидия Гинзбург. – Безыменский и проч. им просто скучен. Маяковский плохо понятен. <…> Читатель, которого я имею в виду, <…> слыхал, что Есенин упадочный, – и стыдится своей любви. Есенин – как водка, как азарт…”867
Точно назвал Есенина Валентин Катаев в своей знаменитой книге “Алмазный мой венец” – королевич.
Пока советские критики призывали к борьбе с “есенинщиной”, девушки учили стихи королевича наизусть, а молодые люди пели под гитару “народные” песни, сочиненные на стихи Есенина.
Любовь Вали к стихам Есенина понятна. Странно другое. Именно Валя, а не Цветаева познакомила Мура с его стихами, хотя была знакома с Есениным и даже собиралась писать о нем поэму. Но Мур стихов Есенина до июня 1941-го определенно не читал. Валя особенно рекомендовала Муру “Черного человека” и “Анну Снегину”.
“Село, значит, наше – Радово,
Дворов, почитай, два ста.
Тому, кто его оглядывал,
Приятственны наши места.
Богаты мы лесом и водью,
Есть пастбища, есть поля.
И по всему угодью
Рассажены тополя.
Мы в важные очень не лезем,
Но всё же нам счастье дано.
Дворы у нас крыты железом,
У каждого сад и гумно.
У каждого крашены ставни,
По праздникам мясо и квас.
Недаром когда-то исправник
Любил погостить у нас…”
Пожалуй, это дальше от интересов Мура, чем даже кирсановская “Гуцульщина”. Понравились ли Муру стихи Есенина? Трудно сказать определенно. В июле Мур приобретет даже две книги Сергея Есенина. Одну купит, другую ему подарит Митя. В эвакуацию Мур возьмет и томик “Избранного” Есенина. А в дорогу он брал или самые любимые книги, или книги новые, которые хотел обязательно прочесть. Есенин будет у него рядом с Расином, Корнелем, Дос Пассосом и Ахматовой. С другой стороны, Мур отнесет “любовь к Есенину” к общим недостаткам русских.
Но это будет позже. А пока, в июне 1941-го, Валя с Муром гуляли по городу, много беседовали. Мур больше говорил о себе, но искренне пытался найти темы, близкие своей подруге. Когда Валя призналась, что “ненавидит учителей и математику”, Мур согласился: да, учителя “довольно противные”. Украинка Валя терпеть не могла “гармошку и «русские» пляски”, и Муру это тоже импонировало: “Мы отлично флиртуем”. Ему нравилось, что у них с Валей “общие вкусы: мы ненавидим малышню и признаём, например, огромную ценность денег”868, – подчеркивал он. В общем, при всей разнице воспитания, опыта, привычек они в самом деле нашли друг друга: “Хорошо, что у нас есть общее: наша молодость, жизнерадостность, наблюдательность, отвращение к дурному вкусу. Два последние качества во мне доведены до крайности. Тогда как у Вали они еще почти в зачаточном виде, но ничего, и то хлеб…”869
Интересно, что Валя выбрала для свиданий и прогулок места поближе к дому Мура. Сама она жила совсем в другом районе – за Яузой и Садовым кольцом, ближе к Таганке, в Пестовском переулке, 9[139]. Этот добротный пятиэтажный доходный дом из красного кирпича был построен в начале XX века.
Валин дом – второй от перекрестка Пестовского и Николоямской улицы, которая во времена Вали и Мура называлась Ульяновской. Парадный подъезд, как и положено, выходит в переулок, а чтобы попасть в дом с черного хода, нужно пройти через такую же краснокирпичную арку в небольшой дворик.
Путь до школы занимал у Вали минут 30–35. Надо было довольно долго идти по Ульяновской, пересечь Садовое кольцо, перейти неширокую Яузу по Малому Устьинскому мосту и выйти на Яузский бульвар, а уж по нему дойти до Покровского. В школу и домой Валя ходила одна. Мур никогда ее не провожал, она этого и не требовала. Очевидно, понимала, что окрестности ее дома вряд ли привлекут Мура.
Это район, сохранивший и теперь многое от старой, дореволюционной Москвы. Вдоль Ульяновской/Николоямской тянутся одно-двухэтажные здания городских усадеб. Рядом с ними – несколько церквей, чудом уцелевших, до конца не уничтоженных воинствующими безбожниками. Стоит направиться от Пестовского переулка чуть дальше на восток, к перекрестку с Малой Коммунистической (Малой Алексеевской[140]), – увидишь изящный барочный храм святителя Алексия, в те времена – полуразрушенный. Если же пройти через Пестовский переулок до Мартыновского переулка, слева откроется вид на огромный храм Мартина Исповедника, и сейчас потрясающий воображение туристов. Можно идти вдоль Ульяновской. Тогда за храмом святителя Алексия и церковью преподобного Сергия Радонежского откроется знаменитая Рогожская слобода. Раньше там селились московские старообрядцы. До старинного Спасо-Андроникова монастыря рукой подать. Монастырь был давно закрыт, в уцелевших постройках располагались учреждения Наркомата обороны. Но можно было хоть издали полюбоваться на древние московские храмы, монастырские стены и башни. Увы, как мы знаем, всё это было Муру органически чуждо. Вале, вероятно, и в голову не пришло бы водить его по этим достопримечательностям. Да и что она могла о них знать? Поэтому выбор был сделан в пользу новой, советской, сталинской Москвы.
Мур и Валя не только вместе гуляли по улице Кирова, по улице Горького, по Бульварному кольцу. Валя – первая девушка, которую Мур пригласил на футбол, а затем в кино. В филармонию водить не решился. В ресторан они вроде бы не ходили. Но летом 1941-го Мур не бывал в ресторанах даже с Митей. Время “Националя”, время “гастрономических удовольствий” в его жизни прошло.
Валя любила балет и джаз. Однако в театр и на концерт они с Муром сходить не успели. Но Валя, кажется, и без того была довольна. Ради Мура она не только пошла на совсем не интересный ей футбол, но и даже сама купила билеты. Мур долго размышлял: стоит ли вернуть ей деньги? А может, просто заплатить за нее в другой раз? Или его Валя – “человек с деньгой”?
Как бы то ни было, Мур находил в ней всё новые достоинства. Она и остроумная, и веселая, и наблюдения у нее правильные. Муру очень хочется ее развеселить, рассмешить. Он гордится Валей, рассказывает Мите и Юре, что его девушка “умна, оригинальна и хорошенькая”. Але Мур охотно пишет о своей девушке, не называя, впрочем, имени, которое его сестре всё равно бы ничего не сказало: “…я с этой девицей здорово провожу время – она остроумна и изящна – а что мне еще надо?” С другими девчонками ее не сравнить – “они невозможные”.
В июне – июле 1941-го роман продолжается, хотя скоро Муру станет ясно, что общего у них с Валей не так много, как ему бы хотелось. Читает она “очень много дряни”. Он попытается переучить Валю, приблизить ее к своему миру: “Я пытаюсь ей дать понять пресность некоторых вещей, которые ей нравятся, я стараюсь, чтобы она была более культурной, хочу направить ее по тому пути, который ей подходит. Словом, я стараюсь ее немного обтесать. Это очень трудно. Она сама говорит (правда, шутя): «Уже поздно»”.870871
Целомудренный кавалер
Юра Сербинов заметил, что Мур в своей Вале со временем разочаруется. А Митя, если верить Муру, даже “слегка ревновал” друга: “Может быть, ему не нравится, что мы теперь как бы «на равных»”. Мур рассказал ему, будто уже “переспал с Валей Предатько” и “только что потерял свой «цветочек»[141]”. А на самом деле они даже не целовались. Это поразительно, но, по крайней мере в июне, они не ходили под руку и за руки не держались. Просто гуляли вместе. Целомудрие, необычное для тех вовсе не пуританских времен. Они на “ты” перейдут лишь в первых числах июля, уже недели через две после начала войны. Только 13 июля Мур напишет, что они с Валей “достигли некоторой степени интимности” (“Nous sommes parvenus à un certain degrè d’intimitè”). Но из текста трудно понять, что именно Мур считал “интимным”.
Мур признавался, что его “отношения с Валей ограничиваются чем-то вроде флирта, основанного на блестящей беседе, часто обоюдной”, и “…такого безобидного и иронического флирта мне достаточно”872873, – уверял он себя.
Вряд ли Мур не упомянул бы в своем подробнейшем дневнике о первом поцелуе. А такой записи нет. Зато множество записей о сомнениях, о неуверенности в собственных силах, в своей привлекательности. Когда-то он прекратил отношения с Мирэль Шагинян, Иэтой Квитко и Майей Левидовой, потому что решил, будто они потеряли к нему интерес после того, как он перестал заниматься графикой и живописью. Он не смел и допустить, что может привлекать их просто как мужчина. Мур сам себя убедил, будто он, восьмиклассник, не может быть интересен девушке или женщине. Он не умеет танцевать, у него мало денег, он во всём еще зависит от матери. Надо подождать, пройдут годы, и вот тогда…