<…> – хотели избавиться от самого Мура, от чужеродности его, от несделанности его по общему образу и подобию. Боялись нести за него ответственность. Его хотели сбыть с рук…” Белкиной рассказывали, что после отъезда Мура “в интернате вздохнули с облегчением”. Но кто вздохнул с облегчением? Влюбленные девушки если и вздохнули, то от грусти. Мальчики? Разве они так низко себя ставили, что не надеялись отбить у Мура девчонок, которыми он всё равно не интересовался? Педагоги? Боялись, что “иностранец” Мур сболтнет что-то лишнее?
Так или иначе, 28 сентября Мур с багажом, всё еще довольно громоздким, на пароходе отправился в Казань. Там он пересядет на поезд и 30 сентября прибудет в Москву. Это путешествие Мур назовет “кошмарным”, зато сбудется его мечта – он вернется в свой любимый советский город. В единственный русский город, который он любил.
В этот же день, 30 сентября 1941 года, 2-я танковая группа[154] генерала Гейнца Гудериана перешла в наступление на Брянском фронте. Как пишет сам Гудериан, наступление оказалось для русских неожиданным. На следующий день пал Севск. 2 октября фронт был полностью прорван. 3 октября немцы взяли Орел. Так началась немецкая операция “Тайфун” – наступление на Москву.
В осажденной Москве
Мур приехал в октябрьскую Москву. По ночам уже начинались заморозки, но днем было тепло – 12–14 градусов. С 5 октября начнется резкое похолодание. Почти весь октябрь будет холодным. В лучшем случае – моросящий дождь, а то и снег с дождем. 17 октября выпадет снег, но через день-два растает, превратившись в слякоть и грязь. Вскоре в Москве “на соединении улиц, перед площадями, оставив лишь узкий разрыв для движения”, установят противотанковые ежи. На них пойдет арматура так и не построенного Дворца Советов.
Даже центральные улицы стали малолюдны. Эвакуация из Москвы продолжалась, город пустел. Витрины магазинов были заложены мешками с песком. Замазали маскировочной краской золотые купола кремлевских соборов. Мавзолей замаскировали под домик-избушку. Москвичи не очень верили в эффективность этой маскировки. Были уверены, что у немцев отличные карты и они хорошо знают, какие здания надо бомбить.
Метро работало до восьми вечера, после чего его превращали в огромное бомбоубежище. Самое надежное и относительно комфортабельное: в метро не только оборудовали туалеты, но даже установили фонтанчики с питьевой водой. На рельсы укладывали деревянные щиты, чтобы и это пространство можно было использовать. Их убирали ранним утром – перед открытием движения. Осенью 1941-го в метро спасались от бомбежек до 300 000 человек.
Гораздо хуже было тем, кому пришлось укрываться в обычных бомбоубежищах, то есть в укрепленных кирпичами подвалах зданий вроде подвала дома на Покровском бульваре, над оборудованием которого еще летом поработал Мур. Если были окна, их заклеивали и плотно закрывали. Двери также закрывались, чтобы с улицы не залетали осколки фугасных бомб или зенитных снарядов. Зенитные снаряды, разрываясь в воздухе, падали на площади и улицы целым дождем осколков. Это была еще одна опасность, заставлявшая людей прятаться в укрытиях. Устроить в таких убежищах ватерклозеты было невозможно, поэтому вместо туалетов, согласно специально разработанной инструкции, устанавливали так называемые пудр-клозеты – усовершенствованный вариант тюремной параши. Дно емкости для нечистот засыпалось опилками, торфом или песком, что позволяло несколько уменьшить специфический запах. Наспех сколоченная кабинка защищала от посторонних взглядов. Норма – один клозет на 80 человек.
Сидеть в темном бомбоубежище, дышать испарениями немытых тел и запахом пудр-клозета многим очень быстро надоело. Самые смелые уже привыкли к бомбежкам и не спешили в убежище даже после сигнала воздушной тревоги. Убьет так убьет, значит – судьба. Мур был одним из таких москвичей. Первую бомбежку он пересидел в убежище, но потом, случалось, оставался у себя в комнате. Пока тетя Лиля с подругой Зинаидой Ширкевич сидели в подвале, Мур писал дневник или читал любимого Поля Валери. Впрочем, в начале октября немцы Москву не бомбили. Всю свою авиацию они бросили против советских армий, окруженных в котлах под Вязьмой и Брянском. В Москве еще не знали о трагедии на Западном фронте, но тревога в городе постепенно нарастала. Фронт всё приближался, город стал почти прифронтовым.
“За спиной Пушкина расселилась странная семья невиданных зверей – аэростатов, они заняли весь бульвар до памятника Тимирязеву, – вспоминала Лидия Либединская. – По утрам они мирно дремали на газонах, потом девушки в пилотках и военных гимнастерках водили их на поводу по улицам: аэростаты плыли над тротуарами, медлительные, важные и непонятно-послушные. А вечером, когда золотая летняя заря гасла и всё не могла погаснуть над темной, без единого огня Москвой, аэростаты поднимались в небо, их было многое множество, небо казалось испещренным телеграфными черточками и тире – аэростаты несли караульную службу…”10191020
Временно ослабили светомаскировку. В темные ночи и длинные осенние сумерки полная темнота на улицах опасна: прохожий не увидит трамвая, преступник сможет незаметно подойти к жертве и т. д. Поэтому фары трамваев и машин гасли теперь только после объявления воздушной тревоги. Но город всё равно жил в сумерках, лампочки горели вполнакала – экономили электроэнергию: “Едва узнаваемые, погруженные в холодную темноту улицы, насквозь продутые октябрьским ветром, пахли инеем, недалеким снегом…”1021
При этом работали столичные кинотеатры, и даже многие театры еще не эвакуировались и давали представления. В кино шли оборонные фильмы и киносборники: “Героическая оборона Одессы”, “Борьба с вражескими танками”, “Вступление советских войск в Иран” (забытый сюжет отечественной истории) и даже “Лондон не сдастся”. В аннотации к последнему фильму говорилось: “Фильм показывает, как мужественные лондонцы защищают свой любимый город от фашистских пиратов”. Кто бы мог поверить в такой фильм с такой рекламой на советском экране еще год назад… Показывали фильм о “разгроме гитлеровских полчищ под Ельней”. В октябре 1941-го бои на Ельнинском направлении преподносили как большую победу. И правильно делали: в дни беспрерывных поражений ценен даже маленький успех.
Но москвичей не только настраивали на борьбу, но и, насколько возможно, развлекали. “Первый детский” показывал замечательный довоенный фильм “Вратарь”, кино всё же о спорте, несмотря на обилие военных коннотаций. Во второй половине октября, когда положение на фронте казалось вовсе отчаянным, кинотеатры демонстрировали всё больше довоенных развлекательных фильмов. Зрители снова шли на “Большой вальс”, на “Девушку с характером”, на “Музыкальную историю”.
В октябре 1941-го состоялась даже кинопремьера – фильм Григория Рошаля “Дело Артамоновых” (по роману Максима Горького). Фильм не слишком удачный, но его показывали в “Ударнике”, в “Первом”, “Колизее”, “Москве”, в кинотеатре парка Горького и воспетом Ильфом и Петровым Центральном ДК железнодорожников. Мур этот фильм посмотрит, как посмотрит и свою любимую музыкальную комедию “Антон Иванович сердится”. Ее показывали в “Метрополе”.
Впрочем, в начале октября Мур мог пойти не только в кино, но и в театр.
4 октября в Малом театре давали “Стакан воды”, 5-го шла инсценировка “Евгении Гранде”. Во МХАТе в тот же день можно было посмотреть “Анну Каренину”, 5-го утром – “Пиквикский клуб”, днем – “Школу злословия”. Многие (но, что удивительно, не все) театры заменили вечерние спектакли дневными, потому что вечером из-за светомаскировки играть было бы невозможно. В репертуаре московских театров появилось много военно-патриотических постановок. В Камерном театре – “Адмирал Нахимов”, в театре Вахтангова – “Фельдмаршал Кутузов”, в театре имени Моссовета поставили пьесу Кочеткова и Липскерова “Надежда Дурова”. Зато музыкальные театры по-прежнему радовали московского зрителя веселыми опереттами. “Сильва” и “Свадьба в Малиновке” в Московском театре оперетты, “Прекрасная Елена” и “Корневильские колокола” в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. Имре Кальман, Жак Оффенбах и Робер Планкетт были в такое время, быть может, самыми востребованными композиторами. Зрители шли посмотреть на артистов в красивых костюмах и платьях, послушать легкую музыку, посмеяться глупым, но милым шуткам опереточных комиков и простаков. В холодной октябрьской Москве, переполненной самыми тревожными слухами, музыкальные комедии заставляли на время забыться, стряхнуть с себя дневные заботы, преодолеть страх, избавиться хоть ненадолго от ужаса первого военного года. Больше того – 29 октября в Москве откроется мюзик-холл. Настоящий мюзик-холл с репертуаром будто из другой жизни! Танцующие девушки, клоуны Бим и Бом…
11 октября Мур успел побывать на предпоследнем спектакле Большого театра – опере Чайковского “Черевички”. Постановка новая (премьера состоялась в январе 1941-го), успешная и в стилистике тогдашнего Большого театра – яркая, праздничная. Парубки в шароварах. Дивчины в красочных украинских нарядах… В 1942-м этот спектакль получит Сталинскую премию.
Мур прежде не слушал этой оперы, а пришел, вероятно, привлеченный не столько гоголевским сюжетом (“Ночь перед Рождеством”), сколько именем любимого композитора. Увы, “Черевички” ему не понравились: “…хорошего – из музыки – только дуэт Беса и Солохи в 1-м действии и танцевальная музыка к приему во дворце в действии третьем. Всё же остальное – несерьезно”.1022
Кроме того, Мур успел побывать на открытии сезона в зале имени Чайковского Московской филармонии и снова записаться в Библиотеку иностранной литературы. Народу там было немного, но сотрудники не только выдавали читателям книги, но и устраивали новые выставки. В октябре еще действовала выставка, открытая 21 сентября – к семидесятилетию Герберта Уэллса. На специальном стенде разместили первые издания “Машины времени” и “Пищи богов”. Рядом с ними – щипцы для тушения бомб-зажигалок. Под портретом Уэллса поставили ящик с песком.