ания, если он выплатит ей 3000 рублей. Денег у Мура не было, пришлось просить у всех, у кого мог. Он писал тете Лиле, Вале Предатько. Написал и Муле Гуревичу, и тот начал собирать для Мура деньги. Поразительно, но Гуревич оправдывал Мура даже перед Алей. Сначала вообще попытался представить дело так, будто не Мур (Муля называл его Мурзилом) украл деньги, а у Мура украли деньги: “У него произошла маленькая финансовая авария – выкрали небольшую сумму денег. Мальчишка было повесил нос на квинту, но я уже выслал ему срочную телеграмму и необходимое подкрепление”.1159
Муля высылал сколько мог. Но, судя по переписке, мог он тогда не так много. В августе послал 800 рублей, затем – по 300 в месяц.1160 У Самуила Давидовича самого в это время тяжело заболела мать, и он вынужден был деньги выискивать.
Чтобы рассчитаться с хозяйкой, Мур попросил тетю Лилю продать кое-что из вещей, которые оставил в Москве: книги из библиотеки Цветаевой, парижское пальто. А Муля предлагал продать и часть вещей, оставшихся от Сергея Яковлевича, хотя бы его парижские чемоданы. Но тут нашла коса на камень. Во-первых, никто не знал о гибели Сергея Эфрона. Думали, он всего лишь “выслан”, то есть отправлен в какой-то далекий лагерь (Мур полагал, что на Дальний Восток), и его вещи хотели сохранить. Во-вторых, Елизавета Яковлевна жаловалась, что по хорошей цене их не продать. Рынок и без того переполнен старьем, которое люди выменивали на хлеб и на картошку. Муля едва сдерживал ярость. Он считал, что библиотеку Цветаевой ни в коем случае продавать нельзя, а чемоданы Эфрона-старшего продать можно и нужно: “…мальчик недоедает (подчеркнуто Гуревичем. – С.Б.), а эти старушенции[174] – словно с ума посходили. <…>…есть же предел расчетливости. В данном случае они уже перешагнули этот предел”. Он просил Алю как-то повлиять на родственницу: “Ведь всё это ерунда по сравнению с необходимостью максимально улучшить, упростить, обеспечить материальное и моральное положение Мурзила. А тряпки, будь они и мужские, дело наживное”.11611162 Это не значит, что Самуил Давидович перекладывал заботы о мальчике на немолодую и небогатую Елизавету Яковлевну. “Нечего и говорить, что я помогал и буду помогать ему постоянно”1163, – заверял он Алю. И это были не пустые слова. Муля посылал Муру деньги, доставал для него одежду (парижская все-таки совсем истрепалась), помогал Муру и советами, побуждал его не лениться и писать письма сестре. Словом, вел себя даже не как друг, а как опекун или приемный отец.
Муля гордился мальчиком, как гордятся хорошим сыном или воспитанником, хвалил его. Мурзил, по словам Мули, и устойчив, и принципиален, и “по-хорошему умен”1164, он вообще “исключительно умный мальчишка”1165, который “с необыкновенной выдержкой вел и ведет себя всё это время”1166.
Да и Мур со временем начал смотреть на Мулю как на очень близкого человека, как на родственника, на члена семьи. Пожалуй, самое откровенное, исповедальное письмо мальчик написал не сестре (сестру он щадил), а именно Муле Гуревичу.
Весной – летом 1942-го эвакуированные начинали возвращаться в Москву. Даже новое мощное наступление немцев на Дон, Волгу и Кавказ уже не вызвало такой паники, как осенью 1941-го. Москву еще бомбили, но учреждения потихоньку возвращались обратно в столицу. Летом (в июле или начале августа) 1942-го вернулся в Москву и Муля Гуревич вместе с коллегами по Телеграфному агентству Советского Союза. Он очень хотел, чтобы и Мур перебрался в столицу. Тогда он смог бы опекать Мурзила, помогать ему еще больше: “…он у меня будет под постоянным присмотром…” – надеялся Муля.
У Мули были планы, как помочь Муру найти жилье, как устроить его в институт. Но мальчику надо было заканчивать десятый класс, да и пропуск в Москву достать непросто. Права была Валя Предатько, когда предупреждала Мура об этом еще в октябре 1941-го. Так что весь 1942 год он провел в Ташкенте и только в 1943-м собрался возвращаться в столицу. Связей Мули не хватало, чтобы получить для Мура пропуск, и он решил обратиться к могущественному Илье Эренбургу. 27 февраля 1943 года он пришел к Илье Григорьевичу, однако Эренбург сказал Муле, будто бы Мура “совсем не знает”1167, хотя помнит его сестру Алю. Но Аля была так далеко, что помочь ей Эренбург и в самом деле не мог. Впрочем, он посоветовал обратиться к Алексею Николаевичу Толстому, который “поможет непременно”. Совет был не так чтобы оригинален. Во-первых, Алексей Николаевич в самом деле был человеком добрым и щедрым, да к тому же и весьма влиятельным. Во-вторых, Мур еще в Ташкенте познакомился с семьей Толстых и даже подружился с ними. Муля это знал, но считал, что обращаться к Толстым неудобно, они и без того очень помогали Мурзилу, просто кормили его в Ташкенте. Однако выхода не было, и 2 марта Муля отправил Муру телеграмму с советом попросить о помощи Алексея Николаевича Толстого. Телеграмма заканчивается фамильярной и, пожалуй, даже слишком дружеской фразой: “Целую Муля”.
В Москву, в Москву!
“Дорогой Георгий Сергеевич, Ваше письмо дошло удивительно быстро. Хочу Вас успокоить, что Вас я не забыла и не забуду. Алексей Николаевич решил хлопотать о Вашем возвращении в Москву к середине августа и сейчас наводит справки, как это сделать”1168, – так начинается первое письмо Людмилы Толстой.
Еще весной 1942-го Мур еженедельно столовался у Толстых. Один из самых богатых и благополучных советских писателей был человеком радушным. Его молодая (на двадцать три года моложе) жена была известна сердечностью и добротой. И если, скажем, с Анной Ахматовой Мур сначала был в хороших отношениях, но уже летом 1942-го они рассорились, то семья Толстых будет еще очень долго покровительствовать ему. Мур пришелся в этой семье ко двору. Людмила Ильинична хорошо говорила по-французски, так что у Мура была возможность не только сытно и вкусно поесть, но и поболтать с красивой женщиной. Когда в Ташкент приедет мать Людмилы Ильиничны, Полина Дмитриевна Крестинская, Людмила прямо попросит ее помочь мальчику. И Полина Дмитриевна помогала. Даже в голодные военные времена у нее к столу подавались “икра, рыба, винегрет, портвейн, мясной суп, плов, чай с тортом”.1169 Мур ходил к ней обедать, что позволило ему продержаться до переезда в Москву. Не забывала Мура и сама Людмила.
ИЗ ПИСЬМА ЛЮДМИЛЫ ТОЛСТОЙ ГЕОРГИЮ ЭФРОНУ, 11 января 1943 года: Я со своей стороны обещаю Вам помогать всегда по мере сил и прошу Вас писать мне…1170
Мур ей писал, и Людмила Ильинична читала эти письма “с большим интересом и сочувствием”. Они не сохранились или до сих пор не найдены. Но из ответов видно, что Мур писал ей о своей горькой судьбе, о тяжелой и полуголодной жизни в далекой Азии. И Людмила Ильинична утешала Мура: “Люди одаренные, находящие в себе силы преодолевать большие трудности в жизни, обычно получают от нее в конечном итоге гораздо больше…”; “…с переездом в Москву жизнь Ваша изменится к лучшему, Вы найдете интересную работу, будете жить у родных, учиться, а также найдете круг ценных для Вас людей”.1171 И Людмила Толстая словами не ограничивалась. Она просила Мура написать, сколько денег ему нужно выслать.
Мур мечтал “поскорее быть в Москве, где Муля, Толстые, французские книги, возможности работы, где столица, свежие новости, может быть – Митька, где все-таки больше европейского духа, чем в этой, конечно, своеобразной, но все-таки Азии, хоть и Средней”.1172 В 1942-м вернуться в Москву не удалось, ведь еще надо было выплатить долг за украденные вещи. Но год спустя обещание, данное Муру Людмилой Ильиничной, было исполнено.
“Я о Вас не забывала и хлопотала всё время, – писала Георгию Людмила Толстая. – Обращалась в разные места и счастлива, что наконец посылаю Вам пропуск[175]в Москву”.
В архиве сохранился этот пропуск № 156284 для Эфрона Георгия Сергеевича, выданный Главным управлением милиции НКВД СССР 10 июня 1943 года. Толстая отправила его Муру в Ташкент (видимо, с оказией) уже на следующий день – 11 июня. В письмо она вложила 700 рублей.
Пропуск был действителен до 15 августа, но Муру дважды пришлось его продлевать. Надо было сняться с учета в военкомате, достать билет. Мур несколько недель не мог его купить, даже отстояв огромные очереди, даже более чем вдвое переплатив за услуги посредника. Теперь уже переполнены были поезда Ташкент – Москва. Люди спешили вернуться в свои квартиры, пока их не отдали другим жильцам. Юрий Олеша, задержавшийся в Ашхабаде, лишился так квартиры в Лаврушинском переулке.
Точного дня отъезда Мура мы не знаем. 25 августа он был еще в Ташкенте. Сохранилась плацкарта поезда Ташкент – Москва, но на ней нет даты. Зато известно, что у Мура было место в жестком вагоне № 6. Московский пропуск последний раз был продлен до 15 сентября. Больше продлевать не потребовалось. Значит, в первой половине сентября Мур уже в столице.
Москва была еще военная, но уже совсем другая. Она переменилась весной – летом 1943-го, когда стало ясно, что немецкая угроза миновала. “Тверской бульвар утопает в зелени. Нежно серебрятся аэростаты заграждения. На бульварах гомон и смех. Москва хочет быть легкомысленной”11731174, – записывал в дневнике Корней Чуковский. Эти аэростаты отслужили службу. Последняя немецкая бомбежка была 9 июня 1943-го.
Еще в марте немцы отступили из-под Ржева, а теперь Западный и Калининский фронты теснили их дальше, к Смоленску. Город возьмут 25 сентября, и Москва салютует освободителям двадцатью залпами из 224-х орудий, как в начале сентября салютовала освободителям Донбасса. Мур услышит этот гром салютов вместо грохота бомбежки. Впрочем, изредка немецкие самолеты-разведчики еще появлялись в московском небе, но их уже никто не боялся.
До конца войны было далеко, но жизнь в столице стала немного ближе к мирной. Ремонтировали Московский университет, пострадавший от немецких бомб еще в 1941-м. Мужчины в гражданских костюмах и в шляпах встречались чаще военных. Появились и новые наряды. К американским “виллисам”, которые поставляли по ленд-лизу, прилагалась и шоферская форма – плащ или пальто из желтой американской кожи. Но раздавать работягам-шоферам столь роскошную по советским меркам одежду посчитали нецелесообразным. Кожаные пальто передали сотрудникам наркоматов, и они с гордостью носили заграничные наряды. Мур на их фоне уже не выглядел модником. С собой из Ташкента он привез старый, много раз чиненный пиджак, блузу, ватник. Да, Мур, которому зимой 1940–1941-го и перешитая московская шуба казалась “уродливой”, теперь носил простую советскую телогрейку. И это была не худшая деталь в его бедном гардеробе. Хуже были брюки с заплатами на коленках и заднице. К тому же и заплаты были другого цвета, более светлые, чем сами брюки.