1209
Кроме того, Мур писал стихи и прозу. У него была толстая записная книжка под названием “Проба пера: сборник стихов и прозы”, также сохранившаяся в архиве. Увы, поэтический гений Цветаевой не коснулся Мура. Если, скажем, Лев Гумилев оставил бы науку и занялся поэзией, он не смог бы, конечно, превзойти Николая Степановича и Анну Андреевну. Но были у него все-таки и удачные, талантливые стихи. О Георгии Эфроне и такого сказать нельзя.
Пред нами были на ладони
Бульваров цепь, ветвей краса;
В лесу Булонском злые кони
Несли наездниц не спеша.
А в Люксембургском, небывалом,
Во вдохновеннейшем саду
Шум, гам Латинского квартала
Приглушен был. Как какаду
Столица ворковала нежно…1210
Какаду не голубь, он не воркует, а довольно громко и противно кричит. Какаду – не пестрый, красочный, а белоснежный попугай с белым, желтым, розовым или черным хохолком. А Париж – многоцветный, никак не белокаменный. Сочетание “во вдохновеннейшем” даже вслух прочитать трудно.
Мур пытается обыгрывать поэтические штампы, причем штампы самые низкопробные, но игры не получается.
Белые розы лежат на столе;
Смуглые грезы на бледном челе…
А за открытым квадратным окном —
Черная ночь да фонарь за углом.1211
Есть у Мура и любовная лирика. В общем, довольно обычная для молодых людей его возраста, вполне заурядная:
Поднимем, братья, кубок пенный
За вечный символ красоты —
За женщину! По всей вселенной
О женщине мечтаем мы…1212
Даже удивительно, что умный, начитанный, ироничный Мур писал стихи, не только откровенно слабые (поэтический талант и начитанность, интеллект прямо не связаны), но очень наивные. Впрочем, сам Мур называл свои опыты всего лишь “пробами пера”, не думая об их публикации. Его проза гораздо лучше и умнее. Когда только открылся доступ к архиву Георгия Эфрона, Мария Белкина прочитала и оценила его литературные опыты. Оценила невысоко: “Всё это слабые, подражательные вещи. Не повесть и не рассказ, а только наброски, какие-то неумелые записи с чужого голоса. В письмах своих Мур куда более интересен и самобытен. А тут он пытается писать о том, чего он не знает, о чем прочел у французов, да и по языку это скорее похоже на переводы с французского”.1213 Возможно, “Записки сумасшедшего”, “Из записок парижанина”, “В полдень”, “Однажды осенью” Мур и в самом деле сочинял на французском, мысленно переводя затем на русский. Но Белкина слишком строга к Муру. Все-таки автору этих текстов всего семнадцать – восемнадцать лет, для прозаика возраст юниорский. К тому же мальчик пишет как раз о том, что знает великолепно: о Париже 1937–1939 годов, о золотом времени, когда Мур был действительно счастлив.
У Георгия был замысел написать историю своей семьи, Эфронов и Цветаевых. Он даже начал собирать материал к этой книге. Если б суждено ему было дожить хотя бы до шестидесятых-семидесятых, он мог бы без купюр напечатать свою книгу на Западе. Там она стала бы бестселлером. В восьмидесятые годы он издал бы ее в Советском Союзе. Тиражи в сотни тысяч экземпляров были бы ему обеспечены.
Впрочем, Георгий Эфрон был достаточно умен и скромен, чтобы критически относиться к своему сочинительству. Хорошо бы стать писателем, но до этого еще очень далеко: “Прочь глупые мечты, порождающие ипохондриков и неудачников. Нужно уметь СОРАЗМЕРЯТЬ. Конечно, нужно знать и реальные возможности, не преувеличивать и не преуменьшать их. Надо жить опять-таки «по лестнице» – ведь сразу площадки 8-го этажа не достигнешь. <…> Я, например, хочу быть, скажем, знаменитым писателем”.1214 Когда же он подал заявление в Литературный институт и приложил к нему несколько своих прозаических опытов, то сопроводил их такой характеристикой: “Прежде всего я скорее переводчик, чем прозаик. Писать прозу для меня не так внутренне обязательно, как переводить”.1215 До того времени, когда издание “Истории современной французской литературы” (еще не написанной, а только задуманной) или биография Цветаевой и Эфронов принесут деньги, еще дожить надо. Путь в гуманитарную науку долог. А работа переводчика позволяла прилично жить. Мур это знал и сделал свой выбор: “…вероятно, моей основной профессией будет профессия переводчика. Я это дело люблю и уважаю, оно меня будет кормить”1216, – писал он Але. Параллельно Мур собирался “писать свое”. Но чем было бы это “свое”? Стал бы Мур настоящим прозаиком или всё же филологом? А может быть, преуспел бы в жанре художественного исследования, соединив науку с литературой? Знания Мура уже были фундаментальными. Способности, пожалуй, только начинали раскрываться. Зачем же ему понадобился Литинститут?
Литературный институт
Тверской бульвар…
Оленьими рогами
Растут заснеженные тополя,
Сад Герцена, засыпанный снегами;
За легкими пуховыми ветвями
Желтеет старый дом…
В этом старом доме на Тверском бульваре с 1936 года располагается Литературный институт. 1 октября 1943 года Алексей Толстой написал его директору Гавриилу Федосееву: “Я лично знаю тов. Г.С.Эфрона (сына поэтессы Марины Цветаевой). Г.С.Эфрон – культурный и развитый молодой человек, свободно владеющий литературным французским языком. Считаю, что он вполне подготовлен для поступления в Литературный институт, и прошу Вас зачислить его в число слушателей 1-го курса переводческого отделения Вашего института”. Рекомендация и имя Алексея Толстого сами по себе значили много. К тому же и писал он на бланке депутата Верховного Совета СССР. Так что вопрос был решен. Только вот переводческого отделения в Литературном институте времен войны не было, чего Алексей Николаевич не знал. Правда, художественный перевод там уже преподавали. Существовала и кафедра художественного перевода. Но особое отделение перевода откроется в Литинституте только в 1955 году. Поэтому Мур был вынужден подать заявление на отделение прозы. И был принят.
Занятия в том году начинались в ноябре. Но Мур появился в аудитории Литинститута даже не в начале месяца, а только 26 ноября. Среди однокурсников Мура оказался Вадим Сикорский, с которым Мур познакомился на пароходе, что увозил их с Цветаевой в Елабугу. Не знаю, счел это Мур дурным предзнаменованием или нет.
“Наш институт рожден самой жизнью в начале 30-х годов, когда в литературное движение широким потоком вливалась рабочая молодежь”1217, – писал один из первых его выпускников, а позднее преподаватель и литературный критик Александр Власенко. Научиться писать, не имея таланта, невозможно. Но молодым прозаикам, поэтам, даже критикам необходимы творческая среда, общение с коллегами, советы уже известных, состоявшихся мастеров. А кроме того, в тридцатые годы было немало начинающих писателей, которые плохо знали литературу, историю и вообще слабо ориентировались в гуманитарных науках. Но они считались “подающими надежды”, то есть со временем стали бы ценными бойцами идеологического фронта, не связанными, в отличие от поколения Серебряного века, с миром старой, царской, буржуазной России. Надо только их обучить и правильно сориентировать.
Прозаик Виктор Авдеев[184] вспоминал, как учил его жизни генеральный секретарь Союза писателей и главный редактор журнала “Новый мир” Владимир Ставский: “А не пора ли тебе, Авдеев, танцевать от другой печки? <…>…почему же ты не видишь, как мы, большевики, поставили страну на автоколеса, Магнитку строим, Комсомольск-на-Амуре, сплошную коллективизацию прокрутили. Разве это не тема для романов? <…> Короче, Авдеев, дело вот какое: в Москве <…> открылся Литературный институт имени Максима Горького. Слышал небось? На Тверском бульваре. Союз писателей решил направить на учебу самую способную молодежь. Ступай-ка и ты. Хлебни знаний. А мы тебе персональную стипендию дадим”1218. Авдеев вовсе не хотел идти в институт: “Опять за парту? Да разве в этом главное? <…> Любимые мои писатели дипломов не имели”. Но спорить с таким большим начальником не стал. В конце концов, не математику там с физикой учить, уж как-нибудь одолеет гуманитарные предметы. И решил он со своим другом, поэтом Сергеем Васильевым, не только поступить, но и пройти первый курс экстерном. Однако “при виде горы тетрадей, книг, которые нам предстояло одолеть, меня охватила оторопь”, – писал Авдеев. Гуманитарные предметы оказались не такими уж простыми:
“Когда была битва при Калке?
– Калка… галка… жалко, – бормотал Сергей, подбирая рифмы…
<…>
– Назовите, когда в летописях впервые упоминается Московское княжество?
Сережка решительно поднялся с дивана.
– Как хочешь <…>, а у меня в голове после всего прочитанного туман. Как это у Асеева? «Туман, туман над Лондоном, туман над Гайд-парком. Довольно верноподданным коптеть по кочегаркам». Пошли к Никитским Воротам, съедим сосисок, выпьем по кружечке пива”.1219
И ведь выучились Виктор и Сергей, стали вполне благополучными членами Союза писателей. Виктор Авдеев даже Сталинскую премию 3-й степени в 1948-м получит. Сергей Васильев получит эту же премию в 1973-м году, когда она уже будет называться Государственной. “Вечерняя Москва” будет публиковать сообщения о его творческих вечерах в Политехническом музее.1220 На стихи Сергея Васильева советские композиторы сочиняли песни. Вот, например, песня о Москве, уже послевоенная:
Выйду, выйду я на берег,