При виде ее гнев и возмущение гранильщика постепенно уступили место горечи и невыразимой печали; он обессилел и согнулся под тяжестью нового удара судьбы.
Луиза была смертельно-бледна и боялась потерять сознание: ее ужасало то, в чем она должна была признаться. И все же она решилась, трепеща, взять руку своего отца, бедную, исхудавшую руку, измученную непосильной работой.
Он не отнял ее, и тогда его дочь с рыданиями осыпала ее поцелуями и вскоре почувствовала, как он легонько прижал свою руку к ее губам. Гнев Мореля улетучился, и из глаз его потекли наконец слезы, которые он так долго сдерживал.
– Отец! Если бы вы знали! – воскликнула Луиза. – Если бы вы знали, какая я несчастная!
– Ох, Луиза, я буду каяться в этом вечно, до конца моей жизни, – ответил, плача, гранильщик. – Ты, о господи, и в тюрьме!.. На скамье подсудимых!.. Ты, такая гордая… когда тебе было чем гордиться… Нет! – воскликнул он снова в приступе боли и отчаяния. – Нет, лучше тебе лежать в смертном саване рядом с твоей несчастной маленькой сестрой!..
– Да, лучше, я бы тоже этого хотела! – ответила Луиза.
– Молчи, несчастное дитя, не надрывай мне сердце… Я не хотел этого говорить, я забылся… Говори же, но, бога ради, не лги! Какой бы жестокой ни была правда, скажи мне все… чтобы я узнал от тебя, а не от других… Мне будет легче… Говори! У нас мало времени, внизу тебя ждут. Господи, какое горькое расставание!
– Отец, я скажу вам все, – начала Луиза, собрав всю свою решимость. – Но обещайте мне, и пусть наш спаситель обещает, что вы не расскажете об этом никому… никому… Если он только узнает, что я рассказала, о боже мой! – Она содрогнулась от ужаса. – Вы все погибнете, погибнете, как я… потому что вы не знаете могущества и жестокости этого человека.
– Какого человека?
– Моего хозяина…
– Нотариуса?
– Да, – прошептала Луиза и оглянулась, словно боясь, что ее услышат.
– Успокойтесь, – сказал Родольф. – Пусть он могуществен и жесток, мы с ним справимся. К тому же, если я открою кому нужно все, что вы хотите рассказать, это будет только в ваших интересах и в интересах вашего отца.
– И я тоже, Луиза, – подтвердил Морель. – Если я заговорю, то только для того, чтобы тебя спасти. Но что он сделал, этот негодяй?
– Вот еще что, – сказала Луиза, чуть подумав. – Речь пойдет еще об одном человеке, который оказал мне огромную услугу… и всегда относился к моему отцу и к нашей семье с большой добротой. Он уже служил у Феррана, когда я к нему нанялась, и заставил меня поклясться, что я не назову его имени.
Родольф подумал, что, наверное, речь идет о Жермене, и сказал Луизе:
– Если вы имеете в виду Франсуа Жермена, то можете быть спокойны: мы с вашим отцом сохраним его тайну.
Луиза посмотрела на Родольфа с удивлением.
– Вы его знаете? – спросила она.
– Еще бы! Этот добрый, превосходный молодой человек жил здесь месяца три. Значит, он уже работал у нотариуса, когда ты пришла к нему? – спросил Морель. – Но когда ты впервые увидела его, ты как будто его не узнала…
– Так мы условились, отец. У него были важные причины, чтобы никто не знал, что он работает у Феррана. Это я посоветовала ему снять комнату у нас на пятом этаже, зная, что он будет нам добрым соседом…
– Но кто же направил вашу дочь к нотариусу? – спросил Родольф.
– Когда моя жена заболела, я сказал госпоже Бюрет – она живет здесь и ссужает деньги под заклад, – что Луиза хочет пойти в прислуги, чтобы нам помочь. Госпожа Бюрет знала экономку нотариуса; она дала мне письмо к ней, в котором рекомендовала Луизу как превосходную служанку. Будь оно проклято, это письмо!.. Оно стало причиной всех наших несчастий. Вот так, сударь, моя дочь попала в прислуги к нотариусу.
– Хотя я кое-что знаю о причинах ненависти Феррана к вашему отцу, – сказал Родольф, – все же расскажите, Луиза, что в общем происходило между вами и нотариусом, после того как вы к нему нанялись… Это может пригодиться для вашей защиты.
– В первые дни службы у Феррана мне как будто не на что было жаловаться, – ответила Луиза. – Работать приходилось много, экономка часто обращалась со мной грубо, дом был мрачный, но я все терпела: служба есть служба, и в других домах у меня были бы другие неприятности. У Феррана было суровое лицо, он ходил к мессе, часто принимал у себя священников, в общем, я его не опасалась. Первое время он едва удостаивал меня взглядом и говорил со мной очень строго, особенно при чужих.
Кроме швейцара, который жил в комнате с выходом на улицу, в главном доме, где находится контора, из всей прислуги я оставалась одна с экономкой, госпожой Серафен. Мы жили во флигеле, он стоял в стороне, между садом и двором. Моя комната была на самом верху. По вечерам мне часто становилось страшно, когда я оставалась совсем одна, либо на кухне, в полуподвале, либо у себя в моей комнатушке. Мне порой слышались какие-то глухие страшные звуки на нижнем этаже, где никто не жил и где обычно работал днем Жермен. Два окна этого этажа были замурованы, а одна из толстых тяжелых дверей была усилена железными полосами. Экономка сказала мне, что за ней находится касса господина Феррана.
Однажды я надолго задержалась, чтобы закончить срочную починку белья, и уже ложилась спать, когда услышала, как кто-то крадется по маленькому коридору, в конце которого была моя комната. Кто-то остановился перед моей дверью. Я думала, что это экономка, но никто не вошел, и я испугалась. Я не смела шевельнуться, только прислушивалась, но за дверью никто не шевелился, а я была уверена, что за ней стоят. Я спросила два раза: кто там? Мне не ответили. Я еще больше испугалась и придвинула к двери комод – у меня не было ни замка, ни засова. Я долго вслушивалась, но никто в коридоре не шевелился. Через полчаса, показавшиеся мне вечностью, я улеглась в постель; ночь прошла спокойно. Наутро я попросила экономку сделать на моей двери засов, потому что в ней не было замка. Рассказала ей о моих ночных страхах. Она ответила, что все это мне приснилось, а насчет засова надо просить Феррана. Услышав мою просьбу, он пожал плечами и сказал, что я сошла с ума. Больше я не осмеливалась его просить. Через некоторое время случилось это несчастье с бриллиантом. Мой отец был в отчаянии и не знал, что делать. Я рассказала о его горе госпоже Серафен; она мне ответила: «Наш господин такой милосердный, что, наверное, чем-нибудь поможет вашему отцу». В тот же вечер, когда я прислуживала за столом, господин Ферран вдруг мне сказал: «Твоему отцу нужно тысячу триста франков. Сегодня же скажи ему, чтобы зашел ко мне в контору, я одолжу ему эти деньги. Он честный человек, и надо ему помочь». От такой доброты я расплакалась. Я не знала, как отблагодарить моего хозяина. Но он мне сказал с обычной своей суровостью: «Полно, полно, здесь нет ничего особенного…» Вечером после работы я поспешила принести отцу добрую весть. А на следующий день…
– Я получил тысячу триста франков в долг на три месяца и написал расписку – на предъявителя, – сказал Морель. – Я, как Луиза, едва не плакал от благодарности, называл этого человека моим благодетелем, моим спасителем… Господи, каким же надо быть жестоким, чтобы растоптать мою признательность и мое уважение к нему…
– Эта долговая расписка на предъявителя на такой короткий срок, эта странная предосторожность не вызвали у вас подозрений? – спросил Родольф. – Ведь вы бы не успели вернуть долг!
– Нет, сударь, я думал, что нотариус делает это на всякий случай. К тому же он мне сказал, что дает мне два года. Просто каждые три месяца я для порядка должен давать новую расписку. Но, когда миновал первый срок, он предъявил ее к оплате от третьего лица, денег у меня не было, и суд вынес постановление… Но он сказал мне, чтобы я не беспокоился, мол, это просто ошибка судебного пристава…
– Он хотел держать вас в своей власти, – сказал Родольф.
– Увы, сударь, вы правы. Со дня этого постановления он начал… Но продолжай, Луиза, продолжай! Я уже не знаю, на каком я свете… В голове мутится… В памяти какие-то провалы… Я сойду с ума! Нет, это слишком, я не выдержу, не выдержу!
Родольф успокоил гранильщика… Луиза продолжала:
– Я старалась как могла отблагодарить Феррана за его доброту. И тогда экономка возненавидела меня: она находила какое-то наслаждение в том, чтобы мучить меня, не передавала мне приказы моего хозяина, и я всегда была виноватой; все время придиралась ко мне, и я бы давно ушла на другое место, но расписка моего отца удерживала меня. Прошло три месяца; Ферран по-прежнему обращался со мной очень грубо перед госпожой Серафен, но иногда он посматривал на меня исподтишка так, что я смущалась, и улыбался, видя, как я краснею.
– Вы понимаете, сударь? – спросил Морель. – Он готовил мне арест за неуплату долга.
– Однажды, – продолжала Луиза, – после обеда экономка ушла, против своего обыкновения; клерки тоже покинули контору – все они живут в городе. И вот Ферран отсылает швейцара с каким-то поручением, и мы остаемся в доме одни. Я прибиралась в прихожей, он мне позвонил. Я вхожу в его спальню; он стоит перед камином; я подхожу к нему, внезапно он оборачивается и обнимает меня… Лицо его было кроваво-красным, глаза сверкали. Я испугалась до ужаса и сначала не могла шевельнуться, но, хоть он сильней, я отбивалась так отчаянно, что сумела вырваться. Я убежала в прихожую, захлопнула дверь и навалилась на нее всем телом, но ключ торчал с его стороны.
– Вы слышите, сударь, слышите? – пробормотал Морель, обращаясь к Родольфу. – Вот как вел себя этот достойный благодетель!
– Через несколько мгновений дверь подалась под его натиском, – продолжала Луиза. – К счастью, лампа была со мной рядом, и я успела ее погасить. Он очутился внезапно в темноте. Он меня позвал, я не ответила. Тогда он сказал дрожащим от злобы голосом: «Если ты попытаешься убежать от меня, твой папаша сядет в тюрьму за тысячу триста франков, которые он мне должен и не может вернуть!» Я его умоляла сжалиться надо мной, обещала делать все что угодно, чтобы услужить ему, отблагодарить за его доброту, но сказала твердо, что никто не заставит меня пойти на крайнее унижение.