– Ангел, вы просто ангел!.. – воскликнул маркиз д’Арвиль, сжимая руки и глядя на жену со страстью и восхищением. – О Клеманс, вы сами не знаете, какое счастье и горе принесли мне! Вы не знаете, что самые жестокие ваши слова и самые горькие упреки в прошлом, быть может, мною заслуженные, не ранят меня столь глубоко, как сейчас ваше нежное снисхождение, ваша великодушная терпимость… И все же, несмотря ни на что, вы пробуждаете во мне надежду. Вы даже не представляете, о каком будущем я смею мечтать!
– И вы можете полностью и слепо верить во все, о чем я говорю, Альбер. Моя решимость тверда, клянусь вам, и я от своего решения не отступлюсь. Позднее я смогу представить вам новые доказательства…
– Доказательства? – воскликнул маркиз, ошеломленный столь неожиданной радостью. – Какие доказательства? Разве я в них нуждаюсь? Ваш взгляд, ваш тон, божественное выражение лица, которое делает вас еще прекраснее, мое сердце, которое бьется и трепещет, – разве все это не доказывает мне, что вы говорите святую правду? Вы знаете, Клеманс, мужчины ненасытны в своих желаниях, – добавил маркиз, приближаясь к креслу своей жены. – Однако ваши благородные и трогательные слова внушают мне надежду, даже смелость надеяться на счастье… которое еще вчера казалось мне безумной и недостижимой мечтой!
– О чем вы? – спросила Клеманс, немного встревоженная страстными словами мужа. – Я не совсем понимаю…
– Да, да! – воскликнул он, сжимая руку жены. – Ваша нежность, ваши заботы, ваша любовь… Вы слышите, Клеманс?.. Любовь! Я надеюсь на вашу любовь, не на бледную, чуть теплую симпатию, а на пылкую страсть, подобную моей… О, вы не знаете глубины этой страсти! Я не смел даже говорить о ней… Вы всегда были ко мне так холодны… Никогда ни единого доброго слова… Никогда ни одного из тех слов, которые сейчас заставили меня плакать… и сейчас внушают надежду на счастье… Да, на счастье, которое я заслуживаю! Ибо я всегда так любил вас… и так страдал, не смея об этом сказать… Сердце мое разрывалось от боли, и я страдал. Я страшился людей, у меня был замкнутый, угрюмый характер, и все от этого. И представьте, каково было мне, ведь в моем доме жила очаровательная и обожаемая женщина, моя жена, которую я жаждал с пылкой любовью, сгорал от страсти, но был обречен на одинокие, горячечные бессонные ночи… О нет, вы не знаете моих слез отчаяния, моей бессильной ярости! Уверяю вас, если бы знали, вы бы сжалились надо мной. Но что я говорю? Разве вы об этом не знаете? Не догадывались о моих мучениях? Вы все поняли, обо всем догадались и понимали меня… Ваша несравненная красота, ваша грация, обаяние перестанут быть для меня повседневной сладостной пыткой, не так ли? Это самое драгоценное из всех сокровищ, которые принадлежат мне и которым я не обладаю… оно будет скоро моим… Да, мое сердце, мое опьянение, моя невыразимая радость говорят мне, что так оно и будет! Не правда ли, моя любимая, моя нежная подруга?
С этими словами маркиз д’Арвиль припал к руке своей жены со страстными поцелуями.
Клеманс, ошеломленная тем, как неправильно понял ее маркиз, испытала ужас и почти отвращение и чуть было не отдернула свою руку.
Лицо ее слишком откровенно выражало ее чувства, чтобы маркиз мог в них ошибаться.
Это было для него ужасным ударом. Лицо его исказилось гримасой отчаяния. Г-жа д’Арвиль живо протянула ему руку и воскликнула:
– Альбер! Клянусь вам, я буду вам самой верной подругой, самой нежной сестрой… но не более… Простите, простите меня, если мои слова подали вам надежду, которой никогда не сбыться… Я не смогу!
– Никогда?.. – воскликнул маркиз д’Арвиль, устремив на свою жену умоляющий и отчаянный взгляд.
– Никогда, – ответила Клеманс.
Это единственное слово, и как оно было произнесено, дало понять, что решение ее окончательное.
Родольф своими уговорами убедил Клеманс, что она должна нежно заботиться о своем муже, и она на это решилась, но испытывать к нему любовь не могла.
И еще одно чувство, более властное, чем ужас, презрение или ненависть, навсегда отталкивало ее от мужа.
Это было непреодолимое отвращение.
После минуты тягостного молчания маркиз д’Арвиль смахнул рукой слезы и сказал своей жене с печалью и горечью:
– Простите, что я так ошибся. Простите, что я понадеялся так безумно…
И, помолчав, он воскликнул:
– Боже, как я несчастен!
– Друг мой, – тихонько сказала ему Клеманс, – я не хотела бы вас упрекать, и все же… Неужели для вас ничего не значит мое обещание, что я буду вам самой нежной сестрой?.. Моя дружба и преданность – не заменят ли они вам то, что не может вам дать любовь? Надейтесь! Надейтесь на лучшие дни… До сих пор вы находили, что я безразлична к вашим горестям. Теперь вы увидите, как я вас жалею и какое утешение вы найдете в моем сочувствии…
Постучав, вошел лакей и сказал Клеманс:
– Его высочество великий герцог Герольштейна спрашивает маркизу, может ли она его принять.
Клеманс взглядом спросила мужа.
Д’Арвиль, овладев собой, ответил жене:
– Разумеется!
Лакей вышел.
– Простите меня, друг мой, – продолжала Клеманс. – Я не отказываюсь принимать… И к тому же вы так давно не видели принца; он будет рад увидеть вас здесь.
– Я тоже с удовольствием, – ответил маркиз д’Арвиль. – Однако, признаюсь, я сейчас так взволнован, что предпочел бы принять его в другой день…
– Я вас понимаю… Но что делать? Вот и он.
В тот же момент лакей объявил о госте, и Родольф вошел.
– Бесконечно счастлив, что имею честь видеть вас, сударыня, – сказал Родольф. – И дважды счастлив, что мне довелось встретиться с вами, дорогой мой Альбер, – добавил он, обращаясь к маркизу и дружески пожимая ему руку.
– В самом деле, монсеньор, я уже давно не имел чести выказать вам мои самые…
– Полно, полно! А кто виноват, господин невидимка? Последний раз, когда я пришел поухаживать за госпожой д’Арвиль, я вас спрашивал, но вы куда-то исчезли! Вот уже три недели, как вы обо мне забываете; это непростительно…
– Не жалейте его, монсеньор! – с улыбкой сказала Клеманс. – Маркиз д’Арвиль столь же виноват перед вами, сколь глубока его преданность вашему величеству, и лишь из этого можно судить о тяжести его вины.
– Простите мое тщеславие, но, понимаете, что бы ни сделал д’Арвиль, я никогда не усомнюсь в его преданности. О, я не должен был этого говорить!.. Иначе он примет мои слова как поощрение своему невниманию ко мне.
– Поверьте, монсеньор, лишь крайние и непредвиденные обстоятельства не позволяли мне пользоваться вашей добротой…
– Между нами, дорогой Альбер, мне кажется, вы относитесь к истинной мужской дружбе слишком платонически: зная, что вас любят, вы не слишком заботитесь о том, что друзьям нужно что-то давать, получая нечто реальное.
Маркизу слегка покоробило это легкое отступление от придворного этикета, но в этот момент появился лакей с письмом для г-на д’Арвиля.
Это было анонимное письмо Сары Мак-Грегор, в котором она утверждала, что принц – любовник маркизы.
Из уважения к принцу маркиз отстранил рукой маленький серебряный поднос с письмом и сказал слуге:
– Потом… Позднее…
– Дорогой Альбер, – сказал Родольф самым любезным тоном. – Неужели я вас стесняю?
– Монсеньор…
– С разрешения маркизы… прошу вас, прочтите это письмо.
– Уверяю вас, монсеньор, тут нет никакой срочности…
– Еще раз, Альбер, прочтите это письмо!
– Но, монсеньор…
– Я прошу вас… Я велю вам!
– Если ваше высочество желает, – растерянно сказал маркиз и взял письмо с подноса.
– Да, я желаю, и желаю, чтобы вы относились ко мне как к другу.
Затем он обратился к маркизе, пока д’Арвиль распечатывал роковое письмо, о содержании которого Родольф не мог даже подозревать, и добавил с улыбкой:
– Вы одержали победу! Вам снова удалось переубедить этого неисправимого упрямца!
Маркиз д’Арвиль подошел к одному из канделябров у камина и открыл письмо Сары Мак-Грегор.
Часть пятая
Глава I. Совет
Родольф и Клеманс мирно беседовали, пока д’Арвиль во второй раз перечитывал письмо Сары.
Лицо маркиза оставалось спокойным, лишь рука его заметно подрагивала, когда он, чуть помедлив, спрятал письмо в карман жилета.
– Я рискую еще раз показаться дикарем, – сказал он с улыбкой Родольфу, – но прошу у вас позволения, монсеньор, пойти ответить на это письмо, которое оказалось важнее, чем я думал.
– Я вас еще увижу сегодня?
– Боюсь, не смогу удостоиться этой чести, монсеньор. Надеюсь, ваше высочество извинит меня.
– Какой непредсказуемый человек! – весело сказал Родольф. – Может быть, вы, сударыня, сумеете его удержать?
– Я не осмелюсь и пытаться, если вы потерпели в этом неудачу, ваше высочество.
– Серьезно, дорогой Альбер, прошу вас, постарайтесь вернуться к нам, когда покончите с этим письмом… Если же не сумеете, обещайте уделить мне несколько минут утром… Мне так нужно вам многое рассказать.
– Для меня это большая честь, ваше высочество, – ответил маркиз с глубоким поклоном.
Он удалился, оставив Клеманс наедине с принцем.
– Ваш муж чем-то озабочен, – сказал Родольф маркизе. – Улыбка у него показалась мне вымученной.
– Когда ваше высочество приехали, д’Арвиль был глубоко взволнован и с трудом сумел это скрыть от вас.
– Может быть, я приехал некстати?
– Наоборот, монсеньор. Вы меня избавили от продолжения трудного разговора.
– Каким образом?
– Я сказала мужу о своем решении установить между нами иные отношения, обещая ему поддержку и утешение во всем остальном.
– Наверное, он был счастлив!
– Сначала так же счастлив, как я; ибо слезы его, его радость вызвали у меня такое чувство, какого я еще никогда не испытывала… В прошлом я думала, что мщу ему своими упреками, своей горькой иронией… Грустное отмщение! Моя печаль становилась потом еще горше. И вот сейчас… все переменилось! Я спросила мужа, собирается ли он сегодня выезжать. Он печально ответил, что останется дома, как это уже частенько бывало. Когда я предложила посидеть вместе с ним… если бы видели, как он изумился, монсеньор! Его лицо, всегда такое мрачное, вдруг озарилось! Ах, вы были тысячу раз правы, нет ничего прекраснее, чем дарить нежданное счасть