– Да, сто тысяч франков – сумма действительно огромная. И зачем столько сразу женщине? Если бы мужчине, я бы еще понял…
– Ей-богу, не знаю, что она собирается делать с такими деньгами, моя дражайшая супруга. Но мне это безразлично, наверное, долги за туалеты, нетерпеливые, несговорчивые поставщики, но это уже ее дело. И к тому же, заметьте, мой дорогой Сен-Реми, одолжив ей мои деньги, не мог же я спрашивать, на что она собирается их употребить, это было бы дурным тоном…
– Однако заимодавцы всегда особенно интересуются, на что пойдут их денежки, – со смехом заметил виконт.
– Полно вам, Сен-Реми! – прервал его маркиз д’Арвиль. – Помогите мне лучше выбрать украшение для моей жены; вы всегда отличались хорошим вкусом, и ваше одобрение решит мой выбор, потому что ваши суждения о модах безупречны.
Вошел ювелир со множеством футляров в большой кожаной сумке.
– Смотрите-ка, да это Бодуэн! – удивился де Люсене.
– Всегда к вашим услугам, господин герцог.
– Я уверен, что это вы разоряете мою жену вашими дьявольскими и сверкающими соблазнами, не так ли? – спросил де Люсене.
– Госпожа герцогиня этой зимой приказала только заново оправить свои бриллианты, – с некоторым смущением ответил ювелир. – Я как раз собирался прямо отсюда отнести их госпоже герцогине.
Де Сен-Реми прекрасно знал, что г-жа де Люсене, чтобы выручить его, приказала заменить свои подлинные бриллианты на стразы, и был неприятно поражен этой встречей. Однако он храбро продолжал:
– Эти мужья всегда так любопытны! Не отвечайте ему, Бодуэн.
– Любопытен, я? Ей-богу, нисколько! – возразил герцог. – Жена сама за себя платит. Она может позволить себе любой каприз… Она богаче меня.
Во время этого разговора ювелир разложил на столе многочисленные изумительные ожерелья из рубинов и бриллиантов.
– Какой блеск!.. И какая великолепная огранка камней! – восхитился лорд Дуглас.
– Увы, – ответил ювелир, – такие вещи я заказывал одному из лучших огранщиков Парижа, но бедняга, по-видимому, сошел с ума, и я больше никогда не найду подобного мастера. Моя посредница по драгоценным камням сказала, что, наверное, нищета довела этого несчастного до безумия.
– Нищета… И вы доверяете бриллианты подобным беднякам?
– Разумеется, – ответил ювелир. – Не было еще случая, чтобы огранщик что-либо утаил, как бы ни был он беден.
– Сколько стоит это ожерелье? – спросил д’Арвиль.
– Господин маркиз должен обратить внимание, что все камни в нем самой чистой воды и великолепной огранки и почти все одинаковой величины.
– Такое осторожное вступление весьма угрожает вашему кошельку! – заметил де Сен-Реми и рассмеялся. – Так что сейчас он вам назовет чудовищную цену!
– Послушайте, Бодуэн, назовите по совести цену, и покончим с этим, – сказал д’Арвиль.
– Я не хочу, чтобы господин маркиз торговался… Окончательная цена – сорок две тысячи франков.
– Господи! – воскликнул де Люсене. – Склонимся в молчании перед нашим другом д’Арвилем. Всем мужьям есть чему у него поучиться. Устроить своей жене сюрприз на сорок две тысячи франков!.. Черт побери! Однако никому ни слова, иначе мы все испортим.
– Смейтесь сколько хотите, господа, – весело ответил маркиз. – Я влюблен в мою жену и не скрываю этого. Более того, я этим горжусь!
– Оно и видно! – подхватил де Сен-Реми. – Такой подарок красноречивее всех уверений в любви.
– Хорошо, я беру это ожерелье, – сказал д’Арвиль. – Правда, если Сен-Реми одобрит оправу из черной эмали. Как она, на ваш вкус?
– Она еще лучше выделяет блеск алмазов, и рисунок чудесный!
– Итак, решено, я его беру, – сказал маркиз. – Бодуэн, вы можете произвести расчет с Дубле, моим управляющим.
– Он уже предупредил меня об этом, господин маркиз, – сказал ювелир и вышел, собрав в свою кожаную сумку даже не считая – настолько велико было его доверие – различные драгоценности, которые де Сен-Реми долго перебирал и пристально рассматривал на протяжении всего этого разговора.
Д’Арвиль передал ожерелье Жозефу, который ожидал его приказа, и тихо сказал:
– Пускай мадемуазель Жюльетта осторожно положит это ожерелье вместе с другими драгоценностями своей госпожи, чтобы та ничего не заметила, иначе не получится настоящего сюрприза.
В этот момент дворецкий объявил, что завтрак подан; гости прошли в столовую и сели за стол.
– Вы знаете, дорогой д’Арвиль, – сказал де Люсене, – ваш дом, наверное, самый элегантный и удобный во всем Париже.
– Да, он очень удобен, но не слишком просторен… Я задумал пристроить к нему садовую галерею. Маркиза д’Арвиль намерена дать несколько больших балов, и наших салонов будет недостаточно. К тому же не люблю даже на время покидать покои, которые мы обычно занимаем, а гости нас обычно выживают.
– Я согласен с д’Арвилем, – поддержал его де Сен-Реми. – Нет ничего более мелкого и мещанского, чем эти вынужденные переселения ради балов или концертов… Чтобы устраивать эти прелестные празднества и не стеснять себя, надо иметь для них специальные помещения, и к тому же эти обширные сверкающие залы, предназначенные для блестящих балов, должны носить совсем иной характер, чем салоны; между ними должна быть такая же разница, как между монументальными фресками и обычными картинами.
– Он прав, – согласился д’Арвиль. – Какая жалость, господа, что у нашего Сен-Реми нет хотя бы полутора миллионов ренты! Какие чудеса он показал бы нам!
– Поскольку мы имеем счастье наслаждаться благами репрезентативного правительства, – заметил герцог де Люсене, – не должна ли наша страна проголосовать за то, чтобы Сен-Реми получал миллион в год, чтобы представлять в Париже французский вкус и элегантность, от которых зависит вкус и элегантность Европы… и всего мира?
– Принято! – хором воскликнули все.
– И этот миллион ежегодно следует взимать в виде налога с этих ужасных скупердяев-ростовщиков, которые обладают огромными состояниями, дабы сами они по закону, принуждению и убеждению жили, как подобает подобным крохоборам.
– И как таковые, – подхватил д’Арвиль, – были обязаны платить за великолепие, которого сами не могут явить.
– Не говоря уже о том, – продолжал де Люсене, – что, выполняя свои обязанности великого жреца, вернее – великого магистра элегантности, наш Сен-Реми станет примером для подражания и окажет чудодейственное влияние на вкусы всей нации.
– Все будут стараться походить на него.
– Это несомненно.
– И подражание ему сделает наши вкусы утонченнее и чище.
– Во времена Возрождения вкусы повсюду стали великолепными, потому что образцом для всех служили вкусы аристократии, а они были безупречными.
– По тому, какой серьезный оборот принимает наша беседа, – весело подметил д’Арвиль, – вижу, что нам остается только обратиться в обе палаты с петицией об установлении должности великого магистра французской элегантности.
– И поскольку все депутаты без исключения явно придерживаются самых широких, самых артистических и самых грандиозных воззрений, этот проект будет принят под овации.
– Но пока еще не принято решение, которое утвердит за нашим Сен-Реми титул высшего законодателя мод, каким он является на деле, – продолжал д’Арвиль, – я хочу с ним посоветоваться относительно галереи, которую собираюсь построить. Меня поразили его идеи о великолепии празднеств.
– Мои ничтожные знания всегда к вашим услугам, д’Арвиль.
– А когда мы увидим воплощение всех этих чудес, дорогой маркиз?
– Полагаю, на следующий год, потому что я начну работы немедленно.
– У вас столько замыслов!
– Это еще не все… Я замыслил полностью перестроить Валь-Ришэ.
– Ваше поместье в Бургундии?
– Да, там можно построить нечто восхитительное… лишь бы господь продлил мои дни…
– Боже, несчастный старец!
– Вы, кажется, недавно купили ферму неподалеку от Валь-Ришэ, чтобы округлить свои владения?
– Да, очень выгодное дело, его мне присоветовал мой нотариус.
– Кто же этот редкостный и бесценный нотариус, который советует такие выгодные дела?
– Некий Жак Ферран.
При этом имени де Сен-Реми на мгновение нахмурился.
– Он действительно такой честный человек, как о нем говорят? – небрежно спросил он у д’Арвиля, который тотчас вспомнил, что рассказывал Родольф его жене об этом нотариусе.
– Жак Ферран? Странный вопрос! – вмешался де Люсене. – Он человек безупречной порядочности.
– Почтенный и почитаемый всеми.
– Очень набожный, но это ему не вредит.
– Исключительно скупой… что является гарантией для его клиентов.
– И наконец, он один из немногих нотариусов старого толка, которые вас спрашивают, за кого вы их принимаете, если вам вздумается попросить у него расписку за деньги, врученные на хранение.
– Хотя бы за одно это я доверяю ему все мое состояние.
– Но какого черта, Сен-Реми, откуда у вас такие сомнения в этом достойном человеке, чья честность вошла в поговорку?
– До меня доходили кое-какие неясные слухи… А в остальном у меня нет никаких причин подозревать этого святого нотариуса… Однако вернемся к вашим проектам, д’Арвиль. Что вы хотите построить в Валь-Ришэ? Говорят, старый замок прекрасен…
– Я обращусь к вам за консультацией, дорогой Сен-Реми, можете не сомневаться, и даже скорее, чем вы думаете, потому что эти работы меня радуют и увлекают. По-моему, нет ничего интереснее воплощать один за другим свои планы, которые наполняют дни и годы… Сегодня один проект, завтра другой… Позднее – еще что-нибудь… Прибавьте к этому очаровательную жену, которую я обожаю и которая разделяет мои вкусы и интересы, – господи, какая прекрасная жизнь!
– Еще бы, черт побери! Настоящий рай на земле.
– А теперь, господа, – сказал д’Арвиль, когда завтрак был закончен, – если угодно покурить, пройдите в мой кабинет – у меня чудесные сигары.
Все поднялись от стола и прошли в кабинет маркиза; дверь из него в прилегающую спальню была открыта. Мы уже говорили, что единственным украшением этой комнаты были две стойки с коллекцией великолепного оружия.