– Плачьте, плачьте!.. Увы! Потеря невозвратима.
– А сколько ужасных мучений она должна была забыть, – с болью произнес Родольф, – после того, что она выстрадала… Подумай, какая судьба ее ожидала!
– Быть может, такой контраст был бы слишком резким для несчастной девушки, уже испытавшей столько горя?
– О нет… нет!.. Послушай… если бы ты знал, как осторожно поведал бы я ей о ее происхождении! Как постепенно подготовил бы ее. О, если бы дело шло только об этом, я бы не беспокоился и не был бы в затруднении. Опустившись на колени перед ней, я бы сказал: ты была обижена, будь наконец счастлива, счастлива навсегда… Ты – моя дочь… Нет, это было бы слишком неожиданно… Я спокойно сказал бы ей: дитя мое, должен сообщить вам новость, которая вас очень удивит… Представьте себе, что стало известно, кто ваши родители… ваш отец жив… и ваш отец – это я. – Тут принц вновь остановился. – Нет, нет, все еще слишком стремительно… Но это не моя ошибка, я не виноват, слова случайно слетают с моих уст, надо уметь сдерживать себя… Ты понимаешь… мой друг, ты понимаешь… Быть подле дочери и сдерживать себя! – Охваченный новым приступом отчаяния, Родольф воскликнул: – Зачем эти бесплодные усилия! Я никогда не смогу ей что-либо сказать. Как это ужасно, ужасно подумать, ты понимаешь? Подумать о том, что дочь была со мной целый день… да, целый день, когда я свез ее на ферму; и тогда передо мною раскрылось все величие ее ангельской натуры, святость ее души. Я наблюдал пробуждение чар боготворимой… и ничто не подсказало мне: ведь это твоя дочь… О слепец, варвар, безумец! Я не узнал ее. О, я был отцом, недостойным ее!
– Но…
– Ведь я мог никогда не расставаться с ней! Почему не удочерил ее, я, который так оплакивал свою дочь! Почему, вместо того чтобы отправлять эту несчастную в деревню, я не оставил ее у себя? Теперь я бы мог заключить ее в объятия… Почему я этого не сделал? Потому, что мы легкомысленны! Верим в чудо лишь тогда, когда оно отсияло и навсегда исчезло. Вместо того чтобы сразу же предоставить почетное место в обществе этой восхитительной девушке, ведь она, несмотря на одиночество, отличалась глубоким умом и благородством. Она бы не смогла стать более совершенным созданием – имея за плечами происхождение и образование… Я же решил, что сделал для нее все, устроив на ферму, к добрым людям… Я столько же мог бы сделать для любой нищей, встретившейся на моем пути… Виноват я… Если бы я не поступил опрометчиво, она была бы жива… Теперь жестоко наказан… Плохой сын… Плохой отец!
Мэрф знал, что эти горести безутешны, он молчал. А Родольф продолжал свою исповедь:
– Я здесь не останусь. Париж для меня нестерпим… Завтра уезжаю…
– Вы правильно поступите.
– Мы совершим объезд. Я остановлюсь на ферме в Букевале… побуду несколько часов в комнате, где моя дочь провела счастливые дни своей одинокой жизни. Там мы бережно соберем то, что осталось от нее… книги, которые она начала читать, тетради, в которых писала, одежду, которую носила, даже мебель и обои, точный рисунок которых я сделаю сам… А в Герольштейне, в парке, где сооружен памятник отцу, которого я оскорбил, я выстрою небольшой дом, где будет устроена мемориальная комната, там я буду оплакивать свою дочь… Памятник печали напомнит о моем преступлении против отца, комната – о возмездии, ниспосланном мне за смерть ребенка… Решено, надо все подготовить, завтра утром…
Мэрф, желая развеять печаль принца, сказал:
– Все будет готово; только вы забыли, что завтра в Букевале состоится свадьба сына госпожи Жорж и Хохотушки… Вы не только обеспечили будущее Жермена и одарили богатым приданым его невесту… но вы им обещали присутствовать на свадьбе в роли свидетеля… Там они узнают имя своего благодетеля.
– Действительно, я обещал. Они теперь на ферме, а завтра я не могу поехать туда, пришлось бы присутствовать на празднике… но, признаюсь, у меня не хватит мужества.
– Счастье молодых людей, быть может, утешит вас.
– Нет, нет, горе нелюдимо и эгоистично… Поезжай завтра, извинись, ты будешь там вместо меня, вели госпоже Жорж собрать все вещи, принадлежавшие моей дочери… пусть начертят план комнаты и отправят его мне в Германию.
– Значит, вы уедете, не повидавшись с маркизой д’Арвиль?
При воспоминании о Клеманс Родольф вздрогнул… Искреннее чувство пылкой любви к маркизе никогда не покидало его, но сейчас он был погружен в поток мучительных переживаний, переполнивших его сердце… Испытывая сумбурные чувства, принц знал, что лишь пылкая привязанность госпожи д’Арвиль смогла бы облегчить постигшее его несчастье, и он упрекал себя за эту мысль, парализующую силу отцовского горя.
– Я уеду, не повидав госпожу д’Арвиль, – ответил Родольф. – Несколько дней тому назад я писал ей о том, что скорблю по Лилии-Марии. Когда она узнает, что Мария моя дочь, она поймет, что случилось несчастье, роковое возмездие, которое следует мужественно переносить в одиночестве, для того чтобы искупить вину, и оно ужасно, это искупление, наложенное на меня судьбой, ужасно! Так как все это происходит на закате моей жизни!
Послышался легкий стук в дверь кабинета Родольфа, который привлек внимание Мэрфа.
Мэрф направился к двери.
На пороге адъютант принца шепотом сказал эсквайру несколько слов. Тот ответил кивком головы и обратился к Родольфу:
– Позвольте удалиться на минуту. Кто-то хочет поговорить со мною, дело касается вашего королевского высочества.
– Иди.
Едва лишь Мэрф вышел из кабинета, как Родольф, закрыв лицо руками, громко застонал.
– О, – воскликнул он, – мне невыносимо тяжело. Моя душа полна ненависти; мне тяжело даже переносить присутствие лучшего друга… Воспоминание о возвышенной и чистой любви меня преследует и возмущает, к тому же… это малодушно и недостойно, но вчера я с особой радостью узнал о смерти графини Сары… матери, погубившей мою дочь; с наслаждением вспоминаю мучительную агонию этого чудовища, которое обрекло на смерть мое дитя. Проклятие! Я пришел слишком поздно!.. – воскликнул он, вскакивая с кресла. – Однако вчера мне не было так тяжко, хотя и вчера я знал, что дочь моя умерла… О да, но я не произносил тех слов, которые будут отныне отравлять всю мою жизнь. Я видел мою дочь, разговаривал с ней, восхищался всем тем, что составляло ее очарование. О, сколько времени я мог бы проводить на этой ферме! Когда вспоминаю о том, что посетил ее всего лишь несколько раз… А ведь мог бывать там каждый день… видеть дочь каждый день… Да что я говорю! Мог навсегда поместить ее в своем доме. Отныне буду вечно испытывать муки… Постоянно укорять себя!
Несчастный жестоко страдал, возвращаясь к скорбной мысли и не находя никакого утешения; ведь суть страдания состоит в том, что оно постоянно оживает, и мы беспрерывно обвиняем себя.
Вдруг дверь кабинета отворилась, появился Мэрф. Он был бледен, смущен. Принц спросил:
– Мэрф, что с тобой?
– Ничего…
– Ты очень бледен.
– Я просто поражен.
– Чем?
– Госпожа д’Арвиль…
– Госпожа д’Арвиль… Боже, несчастье!..
– Нет, нет, не волнуйтесь, она в приемной…
– Она здесь… в моем доме, это невозможно!
– Вот почему, монсеньор, я удивлен.
– Так поступить с ее стороны… Но что произошло, скажи ради бога?
– Не знаю… Я сам не могу понять…
– Ты что-то от меня скрываешь?
– Честное слово, монсеньор… честное слово… знаю только то, что мне сказала маркиза.
– Но что она сказала?
– «Сэр Вальтер, – и голос ее был взволнованный, но взгляд сиял радостью, – мое присутствие здесь, должно быть, вас немало удивит. Но бывают такие неотложные обстоятельства, что не думаешь о приличиях света. Соизвольте просить его высочество, чтобы он принял меня на несколько минут в вашем присутствии, потому что мне известно, что вы его лучший друг. Я могла бы просить его оказать мне милость и посетить меня, но тогда прошло бы не меньше часа, а принц, несомненно, будет мне благодарен за то, что я ни на минуту не отложила это свидание…» – добавила она с таким выражением, что я испугался.
– И все же, – произнес Родольф надрывным голосом, – я не понимаю твоего смущения… твоего волнения, здесь что-то другое… свидание…
– Клянусь честью, мне больше ничего не известно. Только эти слова потрясли меня. Почему? Не знаю… Но вы сами очень взволнованы, монсеньор.
– Я? – сказал Родольф, опираясь на свое кресло, чувствуя, что ноги его подкашиваются.
– Говорю вам, монсеньор, что вы так же потрясены, как и я. Что с вами?
– Если я даже и умру от этого удара… проси сюда госпожу д’Арвиль, – воскликнул принц.
В силу удивительного родства душ внезапный визит госпожи д’Арвиль пробудил у Мэрфа и Родольфа одну и ту же смутную и безумную надежду; но надежда эта казалась им столь зыбкой, что ни тот, ни другой не хотели себе в этом признаться. Госпожа д’Арвиль в сопровождении Мэрфа вошла в кабинет принца.
Глава XI. Отец и дочь
Маркиза д’Арвиль, как мы уже упоминали, не подозревала, что Лилия-Мария была дочерью принца; радуясь тому, что приведет Певунью к ее покровителю, она оставила Марию в своей карете, не зная, пожелает ли Родольф встретить девушку и принять ее у себя. Но, увидев глубоко взволнованного Родольфа, мрачное выражение его лица, заметив влажные от слез глаза, Клеманс подумала, что его постигло несчастье, более жестокое, нежели смерть Певуньи; вот почему, забыв о причине своего визита, она воскликнула:
– Боже праведный! Монсеньор, что с вами?
– Разве вы не знаете?.. Ах, потеряна последняя надежда… Ваша настойчивость… разговор со мной, которого вы так решительно требовали… я надеялся…
– О, не будем говорить о том, зачем я сюда пришла, прошу вас… монсеньор, во имя моего отца, которому вы спасли жизнь… я имею полное право спросить, что повергло вас в такое отчаяние… Ваше уныние, бледность приводят меня в ужас. Будьте великодушны, расскажите, монсеньор, сжальтесь, я глубоко встревожена…
– Зачем? Моя рана неисцелима…
– Такие слова приводят меня в ужас… Монсеньор, объясните же… Сэр Вальтер… Боже, в чем дело?