– Очень хорошо, дитя мое… Но я должен сообщить вам удивительную новость.
– Мне, господин Родольф?
– После того как я встретился с вами… выяснилось важное обстоятельство о… вашем происхождении.
– О моем происхождении?
– Стало известно, кто были ваши родители. Знают имя вашего отца.
Родольф произносил эти слова сквозь слезы. Мария, весьма взволнованная, обратила свой взор к нему, и принц смутился.
Другой случай, на этот раз комический, рассеял внимание Певуньи и помешал ей заметить взволнованность принца: почтенный эсквайр, все время не выходивший из-за портьеры и, казалось, внимательно рассматривавший сад, не мог удержаться и громко чихнул, потому что он плакал как ребенок.
– Да, моя дорогая Мария, – поспешила сказать Клеманс, – вашего отца знают, он здоров.
– Мой отец! – воскликнула Певунья с таким выражением, которое подвергло мужество Родольфа новому испытанию.
– И в один прекрасный день… – продолжала Клеманс, – быть может, скоро, вы его увидите. Вас, конечно, удивит его высокое положение и знатный род.
– А моя мать, увижу ли я ее?
– Ваш отец ответит на этот вопрос, дитя мое… Будете ли вы рады увидеть его?
– О да, конечно, – сказала Мария, опустив глаза.
– О, как вы будете любить своего отца, когда узнаете его! – сказала маркиза.
– С того дня… для вас начнется новая жизнь, не так ли, Мария? – заметил принц.
– Нет, господин Родольф, – искренне ответила Певунья. – Моя новая жизнь началась с того дня, когда вы пожалели меня, отправили на ферму.
– Но ваш отец… вас обожает, – сказал принц.
– Его я не знаю… я всем обязана вам.
– Значит… вы… меня любите… столько же, быть может, даже больше, чем любили бы вашего отца?
– Я вас благословляю, и я вас чту как бога, господин Родольф, потому что вы сделали для меня столько, сколько может сделать один лишь бог! – взволнованно ответила Певунья, забыв свою обычную робость. – Когда эта дама заговорила со мной в тюрьме, я ей сказала то, что говорю всем… да, господин Родольф; встречая очень несчастных людей, я говорила им: надейтесь, господин Родольф помогает несчастным. Тем, кто колебался между добром и злом, я говорила: мужайтесь, будьте добрыми, господин Родольф вознаграждает добрых. Злым я говорила: берегитесь, господин Родольф наказывает злых. Наконец, когда я решила, что умираю, я подумала: бог смилостивится надо мной, если господин Родольф нашел меня достойной его внимания.
Лилия-Мария, увлеченная порывом благодарности к своему благодетелю, преодолела страх, легкий румянец окрасил ее лицо, а ее прекрасные голубые глаза, обращенные к небесам как будто в молитве, сияли нежным блеском.
За возвышенными словами Марии на несколько минут наступило молчание; глубокое волнение охватило актеров этой драмы.
– Вижу, дитя мое, – заговорил Родольф, едва сдерживая свою радость, – что в вашем сердце я почти занял место вашего отца.
– Это не моя вина, господин Родольф, быть может, это скверно с моей стороны… но я сказала вам, что вас я знаю, но не знаю своего отца, – и она, смутившись, опустила голову, – к тому же вам известно мое прошлое… господин Родольф… несмотря на это, вы облагодетельствовали меня; но мой отец ничего не знает… о моем прошлом. Быть может, он будет сожалеть, что нашел меня, – с содроганием заметила несчастная девушка, – и раз он, как вы сказали, такого высокого происхождения… он, конечно, будет стыдиться, краснеть за меня.
– Краснеть за вас! – воскликнул Родольф, выпрямившись и гордо подняв голову. – Успокойтесь, бедное дитя, ваш отец создаст вам такое блестящее положение, такое высокое, что даже самые избранные среди великосветских аристократов будут отныне относиться к вам с глубоким уважением. Стыдиться вас!.. Нет… нет. Вслед за королевами, которым вы близки по крови… вы пройдете как равная среди самых благородных принцесс Европы!
– Монсеньор! – воскликнули одновременно Мэрф и Клеманс, испуганные возбуждением Родольфа и возрастающей бледностью Марии, изумленно смотревшей на своего отца.
– Краснеть за тебя! – продолжал он. – О, если я когда-либо был счастлив и горд своим титулом принца, то только потому, что благодаря моему положению я могу возвысить тебя настолько, насколько ты была унижена… понимаешь ли ты, моя дорогая, моя обожаемая дочь?.. Потому что ведь это я твой отец!
И принц, не в силах более укротить свое волнение, упал на колени к ногам Марии, заливаясь слезами.
– Благодарение богу! – воскликнула Мария, сложив руки. – Мне было дозволено любить моего благодетеля так, как я любила его… Это мой отец… я могу обожать его без угрызений совести… будьте благословенны, мой…
Она не смогла договорить… Потрясение было слишком сильным; Мария потеряла сознание, упав на руки принца.
Мэрф бросился к дверям передней и, открыв их, закричал:
– Доктора Давида… сейчас же… к его королевскому высочеству… там с кем-то плохо!
– Будь я проклят! Я убил ее, – воскликнул Родольф, рыдая на коленях перед своей дочерью. – Мария… дитя мое… послушай меня, я твой отец… Прости меня, о, прости… я не смог больше хранить эту тайну. Я убил мою дочь… Господи! Я убил ее!
– Успокойтесь, – сказала Клеманс, – нет никакой опасности. Посмотрите, щеки розовые… это обморок, всего лишь обморок.
– Но ведь она едва оправилась… приступ может ее убить… Какое несчастье, о, горе мне!
В это время Давид, доктор-негр, поспешно вошел в комнату, держа в руке небольшую шкатулку и письмо, которое он вручил Мэрфу.
– Давид… моя дочь умирает… Я спас тебе жизнь… ты должен спасти мое дитя! – воскликнул Родольф.
Хотя и изумленный тем, что принц говорит о своей дочери, доктор бросился к Марии, которую г-жа д’Арвиль держала в объятиях, пощупал пульс девушки, положил ей руку на лоб и, повернувшись к Родольфу, который ждал приговора врача, сказал:
– Никакой опасности… Ваше высочество, успокойтесь.
– Ты говоришь правду… никакой опасности?..
– Да, монсеньор. Несколько капель эфира, и мадемуазель придет в себя.
– О боже!.. – воскликнул ошеломленный принц, на которого с изумлением смотрела Клеманс, еще не понимая, в чем дело.
– Моньсеньор, – сказал Давид, все еще занятый возле Марии, – ее состояние не внушает тревоги… Но свежий воздух ей крайне необходим, следовало бы перенести кресло на террасу, открыть дверь в сад, обморок пройдет.
Мэрф тотчас побежал открыть застекленную дверь, выходившую на огромное крыльцо, образующее террасу; затем вместе с Давидом они осторожно перенесли кресло, в котором без чувств находилась Певунья.
Родольф и Клеманс остались одни.
Глава XII. Преданность
– Ах, сударыня, – воскликнул Родольф, как только Мэрф и Давид удалились, – вы не знаете, кто такая графиня Сара, ведь это мать Лилии-Марии.
– О боже!
– Я думал, что она умерла!
Наступило глубокое молчание.
Маркиза д’Арвиль страшно побледнела, сердце у нее разрывалось.
– Вам неизвестно и то, – с горечью продолжал Родольф, – что эта властолюбивая женщина, признававшая лишь мое звание, побудила меня в молодости к союзу, впоследствии распавшемуся. Пожелав выйти за меня замуж, графиня причинила много бед своей дочери, отдав ее алчным людям.
– А! Теперь я понимаю вашу ненависть к ней.
– Вы поймете также, почему она хотела погубить вас посредством подлого оговора; обладая безграничным честолюбием, клевеща на тех, кто был мне дорог, она надеялась, что я возвращусь к ней.
– Какой низменный расчет!
– И она еще живет на свете.
– Монсеньор, подобное огорчение недостойно вас!
– Вы не знаете, сколько зла она причинила людям! И ныне, когда я, найдя свою дочь… стремился вручить ее достойной матери. О нет… Эта женщина – демон мщения. Она преследует меня…
– Полноте, будьте мужественны, – сказала Клеманс, едва сдерживая слезы, – вы должны выполнить святой долг. Вы сами сказали в великодушном порыве отцовской любви, что отныне участь вашей дочери должна быть столь же счастливой, сколь несчастной она была в прошлом. Ваша дочь должна быть столь возвышена, как когда-то была унижена. Вот почему следует узаконить ее рождение… а для этого надо венчаться с графиней Мак-Грегор.
– Никогда этого не будет, никогда. Это значило бы вознаграждать вероломство, эгоизм, свирепое честолюбие бесчеловечной матери. Я призна́ю мою дочь, а вы, как я надеялся, ее удочерите, у вас она найдет материнское чувство.
– Нет, монсеньор, вы так не поступите, вы не оставите во мраке происхождение вашей дочери. Графиня Сара знатного старинного рода; для вас это брак неравный, но он все же достойный. Благодаря этому браку ваша дочь будет законная, а не узаконенная. Таким образом, как бы ни устроилось ее будущее, она сможет гордиться своим отцом и открыто признавать свою мать.
– Но отказаться от вас, господи! Это невозможно. Вы даже не представляете себе, как прекрасна была бы совместная жизнь с вами и дочерью – теми, кто мне дороже всего на свете.
– Но с вами будет дочь, монсеньор. Всемилостивый бог чудом возвратил вам ее. Считать ваше счастье неполным было бы с вашей стороны неблагодарностью.
– Вы любите меня меньше, нежели я вас.
– Считайте, что это так, монсеньор, и верьте мне: жертва во имя долга покажется вам не столь мучительной.
– Но если вы меня любите, если вы будете огорчаться так же, как я, вы будете глубоко страдать. Что останется вам в жизни?
– Милосердие, монсеньор, это восхитительное чувство, которое вы сумели пробудить в моем сердце… чувство это до сих пор заставляло меня забывать многие горести, и я обязана ему за многие сладостные утешения.
– Помилуйте, послушайте меня. Предположим, я женюсь на ней, принеся себя в жертву, разве я смогу жить подле этой женщины, которая внушает мне отвращение и презрение? Нет, нет, мы навсегда разъединены, никогда она не встретит мою дочь. Значит, Мария… лишится нежной матери.
– Ей останется нежный отец. После вашего брака она станет законной дочерью владетельного князя Европы, и, как вы уже говорили, ее положение будет таким же блестящим, каким мрачным оно было в прошлом.