сь мне несказанно грустной и нежной. Слегка наклонив голову, она машинально обрывала лепестки с большого букета гвоздик и роз, который держала в руке.
Никогда не смогу выразить все, что тогда почувствовал: мне вспомнились слова моей тетушки о несказанной доброте принцессы Амелии… Вы улыбаетесь, мой друг… Но я невольно прослезился, видя, что столь прелестная, окруженная почестями, уважением, обожаемая таким отцом, как великий герцог, девушка мечтательна и грустна.
Максимилиан, я часто говорил вам, что человек иной раз не способен оценить счастье, слишком сильное для его ограниченных способностей. И я также думаю, что некоторые слишком одаренные существа иногда с горечью чувствуют свое одиночество и жалеют о своей чрезвычайной чувствительности, подвергающей их стольким разочарованиям, стольким обидам, неведомым для менее изысканных натур. Мне казалось, что в ту минуту принцесса Амелия испытывала подобное чувство.
Вдруг по странной случайности (все здесь фатально) она внезапно обратила свой взор в ту сторону, где стоял я.
Вы знаете, как строго соблюдается у нас этикет и иерархия. Благодаря моему титулу и родственным связям с великим герцогом люди, среди которых я вначале остановился, расступились, таким образом я стоял почти один в проеме дверей галереи, на виду, в первом ряду знатных гостей. Поэтому принцесса Амелия, отбросив свои мечтания, заметила меня, слегка вздрогнула и покраснела.
Она видела портрет в аббатстве у моей тетки, она узнала меня, здесь нечему удивляться. Принцесса едва взглянула на меня, но я был потрясен этим взглядом, я почувствовал, что щеки мои горят, опустил глаза и так стоял несколько минут, не смея вновь поднять их на принцессу…
Когда я осмелился посмотреть на нее, она разговаривала с эрцгерцогиней Софией, которая, казалось, слушала ее с доброжелательным интересом.
Лист сделал перерыв, перед тем как исполнить вторую пьесу, и великий герцог воспользовался этим моментом, чтобы выразить ему свое восхищение в самых изысканных словах. Возвращаясь на свое место, принц заметил меня, одобрительно кивнул мне и обратился к эрцгерцогине, указывая на меня глазами. Она внимательно посмотрела на меня, повернулась к герцогу, который не сдержал улыбки, отвечая ей и сообщая что-то своей дочери. Принцесса Амелия, как мне показалось, смутилась и вновь покраснела.
Я был словно подвержен пытке; к несчастью, этикет не позволял мне оставить свое место до окончания концерта после перерыва. Несколько раз я украдкой смотрел на принцессу, она казалась мне задумчивой и опечаленной; мое сердце сжалось, я страдал из-за того, что невольно вызвал ее смущение, о котором догадывался.
Конечно, герцог шутливо спрашивал ее, похож ли я на портрет ее кузена «прошлых времен», и она наивно упрекала себя за то, что не сказала отцу, что уже узнала меня. После концерта я в сопровождении дежурного адъютанта направился к герцогу, который соблаговолил сделать несколько шагов мне навстречу, дружески взяв меня под руку, подвел к эрцгерцогине Софии и сказал:
– Разрешите, ваше императорское высочество, представить вам моего кузена принца Генриха фон Эркаузен-Олденцааль.
– Я уже видела принца в Вене и с удовольствием встречаю его здесь, – ответила эрцгерцогиня, которой я отвесил почтительный поклон.
– Дорогая Амелия, – произнес принц, обращаясь к дочери, – представляю вам принца Генриха, вашего кузена; он сын принца Пауля, одного из моих самых досточтимых друзей, я очень сожалею, что не вижу его сегодня здесь, в Герольштейне.
– Благоволите же сообщить принцу Паулю, что я разделяю огорчение моего отца, ибо всегда счастлива познакомиться с его друзьями, – ответила моя кузина с простотой, исполненной грации…
Я никогда не слышал голоса принцессы; представьте себе, мой друг, наиболее нежный, чистый, гармоничный голос, проникающий до глубины души.
– Надеюсь, дорогой Генрих, что вы пробудете достаточно времени у вашей тетушки, которую я люблю и уважаю как свою мать, вам это известно, – добросердечно сказал герцог. – Приходите к нам почаще по-семейному, не слишком рано, часа в три; если мы отправимся на прогулку, вы присоединитесь к нам, вы знаете, что я вас всегда очень любил, потому что вы один из самых благородных людей, мне известных.
– Я не знаю, как выразить вашему королевскому высочеству мою признательность за оказанный мне великодушный прием.
– Так вот! Докажите мне вашу признательность, – улыбаясь, сказал принц, – пригласив кузину на вторую кадриль, так как первая по праву принадлежит эрцгерцогу.
– Окажете ли вы мне эту честь, ваше высочество?.. – И я поклонился принцессе Амелии.
– Зовите друг друга просто кузен и кузина согласно старой, доброй немецкой привычке, – шутя произнес герцог, – среди родственников этикет ни к чему.
– Соизволит ли моя кузина танцевать со мной кадриль?
– Да, кузен, – ответила Амелия».
Глава III. Герольштейн
Принц Генрих фон Эркаузен-Олденцааль
графу Максимилиану Каминецу.
«Олденцааль, 25 августа 1840.
Трудно рассказать вам, дорогой друг, как я был счастлив и одновременно смущен отеческим приемом великого герцога. Проявленное им доверие, сердечность, с которой он предложил нам отвергнуть этикет, обращаться друг к другу с родственной теплотой, – все это переполнило меня глубокой благодарностью; вместе с тем я укорял себя, понимая, что моя роковая любовь не может быть одобрена принцем.
Правда, я поклялся (и остался верен этому обещанию) ни словом не обмолвиться кузине о том чувстве, которое возникло к ней в моей душе; но я боялся, что мое волнение, мои глаза могут выдать меня… Однако чувство, хоть и немое и затаенное, невольно казалось мне преступным.
Так я размышлял в то время, как принцесса Амелия танцевала первую кадриль с эрцгерцогом Станиславом. Здесь, как и в других местах, танец стал не чем иным, как торжественным шествием под музыку оркестра; при этом особенно выделялась грациозная осанка моей кузины.
Со счастливым волнением и одновременно с робостью ожидал я того момента, когда начну дозволенный на балу разговор с моей кузиной. Я достаточно владел собою, чтобы скрыть волнение в то время, когда направился за ней; она снова была подле маркизы д’Арвиль.
Думая об истории с портретом, я был уверен, что принцесса также размышляет о нем, и не ошибся. Помню почти слово в слово наш первый разговор; позвольте мне, друг мой, передать его вам.
– Ваше высочество, можно мне называть вас кузиной, как это разрешил мне великий герцог?
– Конечно же, кузен, – грациозно ответила она, – я всегда счастлива слушаться своего отца.
– А я тем более горжусь этой непринужденностью, кузина, что моя тетушка рассказала мне о вас и тем самым заставила вас оценить.
– Мой отец часто говорил мне о вас, милый кузен, и что вам, быть может, покажется странным, – смущенно добавила она, – я даже знаю вас, если так можно сказать, с виду… Госпожа настоятельница аббатства святой Германгильды, к которой я почтительнейшим образом привязана, однажды показала мне и отцу один портрет…
– Где я изображен в костюме пажа шестнадцатого века?
– Да, милый кузен, отец даже немного схитрил, заверив меня, что это портрет одного нашего родственника старинных времен, и, лестно отозвавшись об этом кузене, сказал, что мы должны гордиться, имея и сейчас среди своей родни его достойного потомка.
– Увы, кузина, боюсь, что в нравственном отношении я столь же мало похож на свой портрет, который соблаговолил начертать великий герцог, как не похож внешне на пажа шестнадцатого века.
– Вы ошибаетесь, – простодушно сказала принцесса, – ибо, слушая музыку, я случайно посмотрела в сторону галереи и сразу узнала вас, невзирая на различие костюмов.
Затем, желая переменить тему разговора, которая ее смущала, она сказала:
– Какой изумительный талант у господина Листа, не правда ли?
– Восхитительно. С каким удовольствием вы его слушали!
– Мне в самом деле кажется, что в музыке без слов есть двойное очарование: не только наслаждаешься прекрасным исполнением, но можно сопровождать музыкой внезапно возникшую мысль, так что мелодия, которую слушаешь, становится аккомпанементом размышлений… Не знаю, поняли ли вы меня?
– Прекрасно. Мысли становятся тогда словами, которые вы выражаете в возникающей у вас музыке.
– Да, именно так вы меня поняли, – сказала она, грациозно наклонив голову, – я боялась, что плохо объяснила то, что чувствовала сейчас, слушая эту жалобную и трогательную мелодию.
– Слава богу, – сказал я ей, улыбаясь, – у вас нет таких печальных слов, которые можно было бы положить на эту грустную музыку?
Был ли этот вопрос нескромным или она не пожелала на него отвечать, а быть может, она его не расслышала, но вдруг принцесса Амелия сказала, указывая на великого герцога, который под руку с эрцгерцогиней Софией проходил по галерее, где танцевали его гости:
– Кузен, взгляните на моего отца, как он прекрасен… Какой у него благородный и добрый вид, как взоры всех почтительно обращены к нему! Мне кажется, что его любят даже сильнее, чем уважают…
– Конечно же, – воскликнул я, – его обожают не только здесь, при дворе! Если благословения народа прозвучат в устах потомства, имя Родольфа Герольштейна по справедливости останется бессмертным.
Я произнес эти слова с искренним воодушевлением, ведь вам известно, друг мой, что владения герцога с полным основанием называют «раем Германии».
Мне трудно передать тот благодарный взгляд, который кузина бросила на меня, слушая эти слова.
– Такой отзыв о моем отце, – взволнованно сказала она, – доказывает, что вы вполне достойны его привязанности.
– Дело в том, что сильнее меня никто не может любить и обожать его! К тому же среди исключительных качеств, присущих великим принцам, у них есть и гений доброты, вызывающий к ним истинное обожание…
– Вы даже не представляете себе, насколько справедливы ваши слова, – воскликнула принцесса, еще больше растроганная.