Хохотушка минуту подумала и ответила:
– До двух часов у вас будет все, что вам нужно: готовая прочная одежда, теплая и чистая, белое постельное белье на всю семью, две маленьких кроватки для детей, одна – для их бабки, в общем – все, что надо… Но ведь все это стоит кучу денег!
– Сколько?
– Самое малое… пятьсот-шестьсот франков.
– За все?
– Увы, сами видите, какие большие деньги! – сказала Хохотушка, сделав большие глаза и качая головой.
– И у нас будет все это?..
– До двух часов!
– Может быть, вы фея-волшебница, а, соседка?
– Да нет же, все очень просто… Тампль отсюда в двух шагах, и там мы найдем все, что нужно.
– Тампль?
– Да, Тампль.
– А что это такое?
– Как, сосед, вы не знаете, что такое Тампль?
– Нет, соседка.
– Но ведь там всегда покупают одежду и мебель такие люди, как мы с вами, когда удается что-нибудь сэкономить. Там все не хуже, чем в других местах, зато гораздо дешевле…
– В самом деле?
– Я-то знаю… Ну вот, к примеру, сколько вы заплатили за ваш редингот?
– Право, не могу вам сказать.
– Как, сосед, вы не знаете, сколько стоит ваш редингот?
– Признаюсь вам по секрету, соседка, – с улыбкой сказал Родольф, – мне его подарили… Так что, сами понимаете, откуда мне знать?..
– Ах, сосед, сосед, похоже, вы не очень-то привыкли к точности и порядку.
– Увы, это правда.
– Придется исправиться, если вы хотите, чтобы мы стали добрыми друзьями, а мы будем друзьями, я чувствую, ведь вы такой добрый! Вы не пожалеете, что у вас такая соседка, вот увидите. Вы будете мне помогать, а я вам все чинить и штопать – по-дружески, по-соседски. Я, конечно, буду стирать вам белье, а вы помогать мне, когда понадобится натереть полы… Я встаю рано и могу вас будить, чтобы вы не опаздывали в свой магазин. Я буду стучать вам в перегородку, пока вы не скажете в ответ: «С добрым утром, соседка!»
– Значит, договорились, вы меня будите по утрам, стираете мое белье, а я – натираю полы в вашей комнате…
– И вы будете следить за порядком?
– Разумеется!
– А когда вам нужно будет что-нибудь купить, вы пойдете в Тампль, потому что, к примеру, ваш редингот стоил вам, наверное, франков восемьдесят, не правда ли? А на бульваре Тампль вы купили бы такой же за тридцать франков.
– Да это же чудесно! Значит, вы думаете, что за пятьсот-шестьсот франков эти бедняги Морели…
– Обуются, оденутся, и некоторые надолго!
– Соседушка, у меня есть мысль!
– Послушаем, что за мысль.
– Вы понимаете, что нужно в хозяйстве?
– Как будто понимаю, – ответила Хохотушка с насмешкой.
– Тогда возьмите меня под руку, и пойдем в этот Тампль, чтобы купить Морелям все, что им нужно. Идем?
– А деньги?
– У меня хватит.
– Пятьсот франков?
– Благодетель Морелей дал мне право не стесняться в расходах, лишь бы у этих добрых людей было все, что нужно. И если мы найдем что-нибудь получше, чем в Тампле…
– Да нигде мы не найдем получше, а главное – в Тампле все готовое, и для детишек, и для матери.
– Тогда вперед, соседка, идем в Тампль!
– Да, но боже мой!
– Что еще случилось?
– Да ничего… Но, понимаете, я уже и так потеряла время – час туда, час сюда, эта бедная госпожа Морель, за которой пришлось ухаживать, вот и вылетел весь день, а это тридцать сантимов, а когда за день ничего не заработаешь, на что же потом жить… Ну да ладно, как-нибудь устроюсь! Ночью наверстаю… Удовольствия теперь в редкость, но на этот раз я уж навеселюсь! С вами я буду воображать, что я такая богатая-разбогатая и что я на свои денежки покупаю все эти вещи для бедняков Морелей… Погодите минуту, только накину шаль и надену чепчик – и я с вами, сосед!
– Если вам нужно надеть только это, соседка, может быть, в это время я перенесу к вам свои документы?
– Пожалуйста, заодно увидите мою комнату, – ответила с гордостью Хохотушка. – Я уже прибралась, я же говорила, что встаю поутру, а если вы соня и лентяй, тем хуже для вас, я буду вам беспокойной соседкой!
И, легкая, как птичка, Хохотушка сбежала по лестнице. Родольф последовал за ней, чтобы стряхнуть с себя пыль и паутину, налипшую на него на чердаке.
Мы расскажем позднее, почему Родольфа не известили о похищении Лилии-Марии близ фермы Букеваль, которое произошло накануне, и почему он не пришел к Морелям сразу же после разговора с маркизой д’Арвиль.
Напомним также читателю, что только мадемуазель Хохотушка знала новый адрес Франсуа Жермена, сына г-жи Жорж, и Родольфу было очень важно раскрыть эту тайну.
Прогулка на бульвар Тампль, надеялся он, расположит к нему гризетку, сделает подоверчивее и в то же время отвлечет его от грустных мыслей, навеянных смертью дочери Мореля.
Ребенок Родольфа, о котором он горько сожалел, умер, наверное, в том же возрасте…
Именно в этом возрасте Лилия-Мария была отдана Сычихе экономкой нотариуса Жака Феррана.
Зачем и при каких обстоятельствах, об этом мы расскажем позднее.
С огромным свертком бумаг, чтобы не выдать себя, на всякий случай Родольф вошел в комнату Хохотушки.
Хохотушка была примерно того же возраста, что и Певунья, ее соседка по тюремной камере.
Между этими двумя девушками была та же разница, как между смехом и слезами;
между веселой беззаботностью и печальной мечтательностью;
между самой бесшабашной дерзостью и нескончаемыми грустными раздумьями о будущем;
между деликатной, изысканной, возвышенной и поэтической душой, болезненно чувствительной и смертельно раненной угрызениями совести, и, с другой стороны, – характером веселым, живым, подвижным, прозаическим и не обремененным размышлениями, хотя в то же время добрым и милосердным.
Хохотушка вовсе не была эгоисткой, но у нее не было своих печалей; она болела только за других, отдавалась душой тем, кто страждет, но забывала о них, едва отвернувшись; как грубо говорят: с глаз долой – из сердца вон.
Частенько она переставала хохотать, чтобы так же искренне заплакать, и утирала слезы, чтобы расхохотаться еще звонче.
Настоящее дитя Парижа, Хохотушка предпочитала опьянение покою, движение – отдыху, резкие и громкие мелодии оркестров на балах в Шартрез или в Колизее – нежному шепоту ветра в листве или журчанию ручейка.
Оглушительную толкотню парижских перекрестков – одиночеству полей…
Ослепительные огни фейерверков, вспышки и грохот ракет – безмятежной красоте ночей, полных звезд, теней и безмолвия.
Увы, будем искренни! Эта добрая девушка откровенно предпочитала черную грязь столичных улиц зелени цветущих лугов; скользкие или раскаленные мостовые – свежим, бархатистым мхам лесных тропинок, овеянных запахом фиалок; удушающую пыль парижских застав или бульваров – золотым пшеничным полям, расцвеченным багрянцем диких маков и лазурью васильков…
Хохотушка покидала свою комнатку лишь по воскресеньям, да еще каждый день по утрам, на минутку, только чтобы купить немножко хлеба, молока и проса, – для себя и своих двух птичек, как говорила г-жа Пипле; но она жила в Париже ради Парижа. И пришла бы в отчаяние, если бы ей пришлось покинуть столицу.
И еще была в ней одна странность; несмотря на любовь к парижским развлечениям, несмотря на полную свободу или, вернее, полное отсутствие опеки, Хохотушка была одна-одинешенька… Несмотря на сказочную бережливость в расходах, которую ей приходилось проявлять, чтобы жить примерно на тридцать су в день, несмотря на свою самую пикантную, самую озорную и самую прелестную в мире мордашку, Хохотушка выбирала своих возлюбленных – мы не станем называть их любовниками, и будущее покажет правоту г-жи Пипле, которая утверждала, что все намеки соседей гризетки не более чем клевета и сплетни, – так вот, Хохотушка выбирала своих возлюбленных только из своей среды, то есть среди своих соседей, и это равенство перед домовладельцем было для нее решающим.
Один богатый и знаменитый художник, так сказать, современный Рафаэль, наставник нашего Кабриона, увидел однажды портрет Хохотушки с натуры, где она была отнюдь не прикрашена. Пораженный прелестью юной девушки, мэтр упрекнул молодого художника в том, что тот поэтизировал, так сказать, идеализировал свою натурщицу.
Однако Кабрион, гордясь своей прелестной соседкой, предложил своему учителю на пари показать ее как «предмет искусства» на одном из воскресных балов в Эрмитаже. Очарованный озорной грацией Хохотушки, «Рафаэль» на этом балу сделал все, чтобы оттеснить Кабриона. Нашей гризетке посыпались самые соблазнительные, самые щедрые предложения, но она героически отвергла их все, а на следующее воскресенье спокойно и весело приняла приглашение своего скромного соседа поужинать вместе в «Меридьян» – кабаре на бульваре Тампль, – а потом посидеть с ним на галерке в театрике Ла Гетэ или Амбигю.
Подобные интимные связи могли бы скомпрометировать Хохотушку и заставить усомниться в ее добродетели.
Не станем объясняться по этому поводу, но заметим пока, что есть тайны и бездны, к которым следует приближаться очень осторожно.
Еще несколько слов о нашей гризетке, и мы введем ее соседа Родольфа в ее комнату.
Хохотушке едва исполнилось восемнадцать; она была среднего роста, пожалуй, даже чуть ниже среднего, но фигурка у нее была такая изящная, такая стройная и гордая, с такими соблазнительными округлостями, что при ее легкой и стремительной походке она казалась совершенством. Чуть-чуть прибавить, чуть-чуть убавить, и она бы все потеряла, настолько совершенным был весь ее грациозный облик.
У нее были маленькие ножки, и она всегда носила безупречные ботиночки из черного казимира с невысоким каблучком; от этого ее быстрая, задорная и в то же время сдержанная походка напоминала перепелку или трясогузку, казалось, что она не идет, а лишь слегка касается мостовой, быстро скользит над ее поверхностью.
Эту особенную походку гризетки, быструю, завлекающую и вроде бы испуганную, пожалуй, можно объяснить тремя причинами: