– Надо будет отнести ко мне разные вещи, которые вскоре доставят. Они для Морелей.
– Не беспокойтесь, сударь, я за всем прослежу.
– И еще, – печально добавил Родольф, – надо позвать священника, чтобы он побыл возле маленькой девочки, которая умерла этой ночью, оповестить о ее смерти и сразу заказать гроб и достойные похороны. Вот вам деньги… не скупитесь… Благодетель Морелей – а я всего лишь исполнитель его воли – пожелал, чтобы все было как можно лучше.
– Доверьтесь мне, сударь. Анастази пошла купить нам кое-что к обеду. Как только она вернется, я оставлю ее здесь и займусь вашими поручениями.
В этот момент какой-то господин, настолько «упрятанный» в свое пальто, как говорят испанцы, что видны были только глаза, и стараясь держаться в тени подальше от двери, осведомился у Пипле, можно ли ему подняться к госпоже Бюрет, торговке комиссионными вещами.
– Вы прибыли из Сен-Дени? – спросил Пипле с заговорщическим видом.
– Да, в час с четвертью.
– Хорошо, можете войти.
Человек в пальто с капюшоном быстро поднялся по лестнице.
– Что все это значит? – спросил Родольф у Пипле.
– Там что-то затевается, у этой мамаши Бюрет… Все время приходят, уходят. Утром она мне сказала: «Всех, кто придет ко мне, спрашивайте: «Вы из Сен-Дени?» – и, если ответят: «Да, в час с четвертью», – пропускайте ко мне. Но только этих людей!»
– Похоже, настоящий пароль, – сказал Родольф, не скрывая тревожного любопытства.
– Вот именно, сударь. Поэтому я и сказал себе: у мамаши Бюрет наверняка что-то затевается! Не говорю уже о том, что Хромуля, маленький хромой паршивец, он прислуживает Сезару Брадаманти, вернулся сегодня в два часа ночи с какой-то кривой старухой, которую зовут Сычиха. Они сидели до четырех утра у мамаши Бюрет, и все это время у дверей ее ждал фиакр. Откуда взялась эта кривая старуха? Что она здесь делала в такой поздний час? Такие вопросы задавал я себе и не мог на них ответить, – удрученно закончил Пипле.
– Эта кривая старуха, которую звали Сычихой, уехала на фиакре в четыре утра? – спросил Родольф.
– Да, сударь. И она наверняка вернется, потому что мамаша Бюрет сказала, что пароль для кривой старухи необязателен.
Родольф подумал, и не без оснований, что Сычиха замышляет какое-то новое злодеяние, но, увы, ему и в голову не приходило, как близко коснется его эта новая интрига.
– Значит, договорились, дорогой Пипле. Не забудьте сделать все для Морелей и попросите вашу супругу отнести им хороший обед из лучшей соседней харчевни.
– Будьте спокойны, – сказал Пипле. – Как только моя супруга вернется, я побегу в мэрию, в церковь и к харчевнику… В церковь – для мертвых и в харчевню – для живых, – философски добавил Пипле, поэтически украшая эту сентенцию. – Будьте спокойны, считайте, что все уже сделано.
У выхода Родольф и Хохотушка буквально столкнулись с Анастази, которая возвращалась с рынка с тяжелой корзиной всякой провизии.
– Счастливо вам, сосед и соседка! – воскликнула г-жа Пипле, глядя на них коварно и многозначительно. – Вы уже ходите под ручку… Дай бог, дай бог… Горячо, горячо! Молодость есть молодость… Хорошей девке – хороший парень! Да здравствует любовь! И дай вам боже…
Старуха исчезла в глубине аллеи, ведущей к дому, но голос ее доносился:
– Альфред, не печалься, мой старенький!.. Вот идет твоя Стази, несет тебе вкусненького, мой старый лакомка!
Родольф предложил Хохотушке руку, и они вышли из дома к бульвару Тампль.
Глава IVБюджет Хохотушки
Ночью шел снег, а потом задул очень холодный ветер; обычно слякотная мостовая стала почти сухой. Хохотушка и Родольф направились к огромному и единственному в своем роде базару, который называли Тампль. Девушка опиралась на руку своего кавалера и откровенно льнула к нему, как будто их давно уже связывала интимная интрига.
– Ну какая она смешная, эта мамаша Пипле! – заметила гризетка.
– Ей-богу, соседушка, по-моему, она права! – ответил Родольф.
– А в чем она права, сосед?
– Она сказала: «Да здравствует любовь, и дай вам боже!»
– Ну так что?
– Вот и я так же думаю…
– Не понимаю…
– Я бы тоже хотел воскликнуть: «Да здравствует любовь», но… с вами, и пошел бы… куда вы меня поведете.
– Верю вам, вы не очень упрямы.
– Что же в том плохого? Ведь мы соседи!
– Если бы не были соседями, я бы не вышла с вами вот так, под ручку.
– Значит, я могу надеяться?
– На что надеяться?
– Что вы меня полюбите.
– Я вас уже люблю.
– В самом деле?
– Это ведь очень просто: вы добрый и веселый. Хоть и сами бедны, вы делаете все, что можете, для несчастных Морелей, взывая к богачам, чтобы они сжалились над бедняками; у вас хорошее лицо и вежливое обхождение, а мне это приятно и льстит мне: кто подает мне руку, тот получает мою. Я думаю, достаточно причин полюбить вас.
Хохотушка весело рассмеялась и вдруг воскликнула:
– Посмотрите на эту толстушку, вон ту, в ее сапожках на меху! Похоже, она тащит на ногах двух кошек без хвоста!
И она снова расхохоталась.
– Я предпочитаю смотреть на вас, милая соседка. Я так счастлив, что вы меня уже полюбили.
– Я вам говорю это, потому что так оно и есть. Если бы вы мне не нравились, я бы вам тоже это сказала. Я никогда никого не обманывала и не была кокеткой-притворяхой. Когда кто-то мне нравится, я это сразу говорю…
Внезапно остановившись перед лавкой старых вещей, гризетка воскликнула:
– Ох, посмотрите на эти грубые часы с маятником и на эти две прекрасные вазы! Я уже отложила три ливра и десять су – они у меня в копилке. Лет через пять-шесть я смогу купить себе такие же.
– Значит, вы даже откладываете? А сколько же вы зарабатываете, соседушка?
– Самое малое тридцать су в день, а иногда и сорок. Но я рассчитываю только на тридцать, так будет осторожнее, и трачу не больше, – ответила Хохотушка с такой серьезностью, словно речь шла о равновесии государственного бюджета.
– Но как же вы можете жить на тридцать су в день?
– Рассчитать недолго… Хотите, я расскажу вам, сосед? Похоже, вы мот по натуре, так это вам будет примером.
– Да что вы, соседушка!
– Мои тридцать су в день – это значит сорок пять франков в месяц, не так ли?
– Правильно.
– Из них двенадцать франков уходит за комнату и двадцать три на еду.
– На еду… двадцать три франка?
– О господи, ну примерно столько! Признайтесь, что для такой крохотули, как я, и это слишком много. Кстати, я себе ни в чем не отказываю.
– Маленькая лакомка!
– И включите сюда моих чижиков.
– Да, понятно, если вас трое, то это уже и так разорительно. Но расскажите подробнее… чтобы я мог поучиться.
– Так слушайте: фунт хлеба – это четыре су, на два су молока, на четыре су зимних овощей, а летом – фрукты и салат; обожаю салат, его легко приготовить и он не пачкает руки; значит, это шесть су; на три су масла сливочного или оливкового и еще немного уксуса для приправы – итого тринадцать! И еще – ведро чистой воды – это роскошь, которую я себе позволяю, с вашего разрешения, значит, уже пятнадцать су… Прибавьте к этому два-три су в неделю на конопляное семя и птичью смесь для моих чижей, чтобы их порадовать, а обычно они клюют хлебный мякиш, размоченный в молоке, – и все на двадцать су, двадцать три франка в месяц, ни больше ни меньше.
– И вы совсем не едите мяса?
– Мяса? Да ведь оно же стоит десять-двенадцать су за фунт! Я о нем и не думаю. А потом, когда оно варится, от него такой запах, вся комната пропахнет… А вот молоко, овощи, фрукты можно приготовить быстро. Знаете, что я больше всего люблю? Это так просто, я так вкусно это готовлю!
– Что же это за блюдо?
– Я кладу желтенькие чистенькие картошечки на противень – и в печку, а когда они испекутся, я их растолку, добавлю немного масла, чуть-чуть молока и щепотку соли, и… это пища богов! Если будете вести себя хорошо, я вас угощу.
– Если вы все приготовите вашими прелестными ручками, это, наверное, будет восхитительно. Но постойте, соседушка, давайте посчитаем… У нас уже вышло двадцать три франка на еду и двенадцать франков за комнату, итого тридцать пять франков в месяц…
– Чтобы дойти до сорока пяти или пятидесяти франков, которые я зарабатываю, мне остается потратить еще десять-пятнадцать франков на дрова и на масло для лампы зимой, и еще на одежду и на стирку, то есть на мыло, потому что, кроме простыней, я все стираю сама, – это тоже моя роскошь! Если бы я все отдавала прачке, я бы осталась голой! А я сама стираю, и глажу очень даже неплохо, и обхожусь! За пять зимних месяцев у меня уходит пять с половиной охапок дров и масла для лампы на четыре-пять су, значит, всего примерно восемьдесят франков в год на тепло и свет.
– Таким образом, у вас остается в лучшем случае сто франков, чтобы одеваться?
– Да, и прибавьте еще к этому сэкономленные три франка и десять су.
– Но ваши платья, ваши ботиночки, этот прелестный чепчик?
– Мои чепчики? Я их надеваю, только когда выхожу, и они меня не разорят, потому что я их шью сама. А дома – зачем мне чепчики с такой копной волос? А платья и ботиночки – разве нет рядом Тампля?
– Ах да, благословенный Тампль! Значит, вы там находите…
– Превосходные платья, и очень красивые. Представьте, знатные дамы завели обычай дарить свои старые платья горничным… Когда я говорю «старые», это значит, что они поносили их с месяц-другой, да и то разъезжали в каретах, а горничные тут же их продают в Тампле… почти даром. Вот, глядите, на мне платье превосходной шерсти цвета коринфского винограда. Мне оно обошлось всего в пятнадцать франков, а стоило не меньше шестидесяти, и оно почти не ношенное. Я его подогнала по себе и надеюсь, оно мне делает честь.
– Это вы ему делаете честь, соседушка!.. Однако со всеми чудесами вашего Тампля я начинаю понимать, как вы можете одеваться всего на сто франков в год.