– Наверное, они жили в страшной нищете?
– Представьте себе две комнаты, очень чистенькие, но совершенно голые и такие холодные, что можно умереть. Камин, но в нем даже пепла нет; его давно уже не топили. А из мебели – две кровати, два стула, комод, старый сундук и маленький секретер. На сундуке – какой-то пакет, завязанный в платок… Этот узелок было все, что осталось матери и дочери, когда они продадут свою мебель. Привратник, который поднялся вместе с нами, объяснил, что хозяин дома согласился взять у них за долги только деревянные рамы двух кроватей, стулья, сундук и стол. Поэтому дама в трауре попросила меня честно оценить матрасы, простыни, занавески и покрывала. Слово честной женщины, сударь, я живу тем, что покупаю подешевле, а продаю подороже, но, когда я увидела эту несчастную девочку с глазами, полными слез, и ее бедную мать, которая при всем ее хладнокровии едва сдерживала рыдания, я оценила все с точностью до пятнадцати франков, и это была хорошая цена, клянусь вам. Я даже согласилась, чтобы их выручить, взять маленький секретер, хотя это и не по моей части…
– Я его покупаю у вас, госпожа Бувар.
– Господи, тем лучше! А то бы долго не знала, кому его сбыть. Я ведь взяла его, только чтобы помочь бедной даме. Когда я сказала ей свою цену, я думала, она будет торговаться, запросит больше… Так нет же! Тут я еще раз убедилась, что эта дама не из простых: благородная нищета, вы меня понимаете?.. Я ей говорю: даю столько-то. А она отвечает: «Хорошо. Пойдемте к вам, там вы мне заплатите, потому что я не могу вернуться в этот дом». Потом она говорит своей дочери, которая сидит на сундуке и плачет: «Возьми узелок, Клэр!» Я хорошо запомнила имя, она назвала ее Клэр. Юная мадемуазель встала, но, когда она подошла к маленькому секретеру, вдруг упала перед ним на колени и разрыдалась. «Мужайся, дитя мое, на нас смотрят», – сказала ей мать вполголоса, но я ее услышала. Понимаете, сударь, они очень бедные люди, но при этом гордые. Когда дама в трауре протянула мне ключ от секретера, я увидела, как из ее покрасневших глаз тоже скатились слезы, словно сердце ее обливалось кровью, наверное, ей был очень дорог этот секретерчик, но она постаралась сохранить хладнокровие и достоинство перед чужими людьми. Под конец она предупредила портье, что я заберу все, что не взял себе хозяин дома, и мы вернулись ко мне в лавку. Девочка одной рукой поддерживала мать, а в другой несла узелок со всем их добром. Я отсчитала им триста пятнадцать франков, и больше я их не видела.
– Вы знаете, как их зовут?
– Нет, сударь. Дама продала мне свои вещи в присутствии привратника, так что мне были ни к чему их имена: и так было ясно, что это ее вещи.
– А куда они перебрались?
– И этого я не знаю.
– Наверное, об этом знают в их прежнем доме?
– Нет, сударь. Когда я вернулась туда за купленными вещами, портье сказал мне об этой даме и ее дочке: «Они были очень скромные, очень достойные и очень несчастные. Только бы с ними не стряслось никакой новой беды! С виду они вроде спокойны, но я душой чувствую, что они в отчаянии…» – «Куда же они сейчас перебрались?» – спросила я. «Ей-богу, не знаю, – ответил он. – Они ничего мне об этом не сказали и наверняка сюда уже не вернутся».
Все надежды, возникшие было у Родольфа, рухнули. Как отыскать двух несчастных женщин, зная только имя дочери, Клэр, и имея в руках только обрывок черновика письма, о котором мы уже говорили, где внизу осталась только одна строчка: «Написать герцогине де Люсене»?
Единственный, хотя и слабый шанс отыскать следы этих двух бедняжек могла дать только герцогиня де Люсене, которая, по счастью, была из круга знакомых г-жи д’Арвиль.
– Возьмите отсюда сколько нужно, – сказал Родольф, протягивая торговке билет в пятьсот франков.
– Я вам дам сдачи.
– Где нам найти повозку, чтобы отвезти все эти вещи?
– Тут совсем рядом. Хватит одной большой ручной повозки, такая есть у папаши Жерома, моего соседа. Он мой постоянный перевозчик… По какому адресу доставить вещи?
– Улица Тампль, дом семнадцать.
– Тампль, семнадцать? Как же, как же, прекрасно знаю…
– Вы уже бывали в этом доме?
– И довольно часто… Сначала я там покупала всякую рухлядь у одной ростовщицы, которая там живет. Конечно, ремесло у нее не очень почетное, но какое мне дело? Она продает, я покупаю, и мы в расчете. В другой раз я приходила туда месяца полтора назад за мебелью одного молодого человека, который куда-то переезжал. Он жил на пятом этаже.
– Случайно это не Франсуа Жермен? – воскликнул Родольф.
– Он самый. Вы его знаете?
– И очень хорошо. Но, к несчастью, на улице Тампль он не оставил своего нового адреса, и я не могу его отыскать.
– Ну, если дело только за этим, я вам помогу.
– Вы знаете, где он живет?
– Точно не знаю, но могу сказать, где вы его наверняка можете встретить.
– Где же это?
– У нотариуса, у которого он работает.
– У нотариуса?
– Да, он живет на Пешеходной улице.
– Жак Ферран! – воскликнул Родольф.
– Он самый; святой человек, у него в конторе и распятие, и освященные кусочки дерева от креста Господня; не контора, а просто церковная ризница.
– Но откуда вы узнали, что Жермен работает у нотариуса?
– Ну, в общем, этот молодой человек пришел и предложил мне купить у него всю его скудную мебель. Хотя это и не по моей части, в тот раз тоже я купила все оптом, чтобы потом продать в розницу. Молодого человека это устраивало, а мне хотелось ему помочь. Значит, я у него покупаю всю его холостяцкую мебелишку, я ему плачу… Наверное, он был доволен, потому что недели через две он вернулся ко мне, чтобы купить полный кроватный гарнитур. С ним – доставщик с маленькой ручной тележкой. Мы все увязываем, грузим, и вот в последнюю минуту он вдруг замечает, что забыл дома свой кошелек. Этот молодой человек казался таким честным, что я ему и говорю: «Забирайте все же ваши вещи, а за деньгами я к вам завтра зайду». – «Очень хорошо, – говорит мне он. – Только меня почти никогда не бывает дома. Приходите завтра на Пешеходную улицу к нотариусу Жаку Феррану – я у него работаю, – и я вам заплачу». На другой день я пришла к нему, он мне уплатил, и все бы хорошо, но вот что непонятно: зачем он продал свою мебель, чтобы через две недели купить другую?
Родольф, казалось, понимал причину этого странного поступка: Жермен хотел сбить со следа негодяев, которые за ним охотились. Он явно боялся, что, если переедет со всей своей мебелью, преследователи об этом узнают и найдут его новое жилье; поэтому он предпочел все продать, а потом купить, сбежать налегке, а потом купить заново необходимые вещи.
Родольф задрожал от радости при мысли о том, как будет счастлива г-жа Жорж, когда узнает, что сможет наконец увидеть своего сына, которого так долго и тщетно искала.
Вскоре вернулась Хохотушка, как всегда веселая, с улыбкой на устах.
– Я же вам говорила, я не ошибаюсь! – воскликнула она. – Мы истратили всего шестьсот сорок франков, зато Морели заживут теперь как короли. Смотрите, смотрите, торговцы идут один за другим, и все нагруженные вещами! Теперь у семьи будет все, что нужно, – и гриль, и две чудные кастрюли, заново луженные, и даже кофейник… Я сказала себе: если уж делать все с размахом, нечего мелочиться… И на все это я потратила от силы три часа!.. Но платите скорее, сосед, и пойдем отсюда… Скоро уже полдень, и моей иголке придется мелькать, как молния, чтобы утро совсем не пропало.
Родольф заплатил и вместе с Хохотушкой покинул базар Тампль.
Глава VIIЯвление призрака
В тот момент, когда гризетка со своим спутником входили в аллею перед домом, их чуть не сбила с ног растрепанная, растерянная и перепуганная привратница.
– Боже мой, что с вами, госпожа Пипле? – спросила Хохотушка. – Куда это вы так бежите?
– Ах, это вы, мадемуазель Хохотушка! – воскликнула Анастази. – Сам господь мне вас посылает… Помогите мне спасти жизнь моего Альфреда!
– Что вы говорите?
– Бедный мой дорогой старичок упал в обморок… Сжальтесь над нами! Сбегайте в винную лавку, купите на два су абсента, самого крепкого, это ему всегда помогало, если он болен, особенно при запорах… наверное, и сейчас поможет. Будьте так добры, поспешите, а я вернусь к Альфреду. У меня голова идет кругом.
Хохотушка выдернула руку из-под руки Родольфа и бросилась в винную лавку.
– Но что с ним случилось, госпожа Пипле? – спросил Родольф, следуя за привратницей к ее каморке.
– Откуда мне знать, достойный господин! Я вышла в мэрию, в церковь, а заодно – к трактирщику, чтобы Альфреду самому не бегать… Возвращаюсь – и что я вижу! Мой бедный старичок лежит, все четыре лапы кверху… Посмотрите, господин Родольф, – продолжала она, открывая дверь своей конуры. – Это же сердце может разорваться!
Действительно, зрелище было жалостное. Как всегда, в своей шляпе с раструбом, но сейчас нахлобученной до самых глаз и явно с чьей-то помощью, если судить по глубокой поперечной вмятине в засаленном фетре, г-н Пипле сидел на полу, прислонившись к своей кровати.
Обморок прошел, и Альфред делал слабые движения, словно что-то отталкивал от себя, а затем попытался освободиться от надвинутой на глаза шляпы.
– Он уже шевелится, это добрый знак! Он приходит в чувство! – воскликнула привратница и, нагнувшись, прокричала ему прямо в ухо: – Что с тобой, мой Альфред? Это я, твоя Стази… Как ты себя чувствуешь? Сейчас тебе принесут абсента, и ты сразу поправишься!
А затем добавила самым сладеньким фальцетом:
– Тебя чуть не ограбили, чуть не убили! Чуть не похитили у твоей мамочки? И кто?
Альфред глубоко вздохнул и со стоном произнес лишь одно роковое слово:
– Кабрион!!!
Его дрожащие руки снова попытались оттолкнуть ужасное видение.
– Кабрион? Опять этот нищий мазила! – воскликнула г-жа Пипле. – Он снился Альфреду всю ночь, поэтому он все время брыкался и не давал мне спать. Это чудовище для него настоящий кошмар! Он отравляет ему не только дни, но и ночи, он его преследует даже во сне, да, сударь, как будто Альфред преступник, а он – его больная совесть, покарай господь этого Кабриона!