Родольф усмехнулся про себя, подумав, какую еще шутку выкинул бывший сосед Хохотушки.
– Альфред, отвечай мне, не молчи, ты меня слушаешь? – продолжала г-жа Пипле. – Ну послушай, опомнись… Почему ты все время думаешь об этом мерзавце? Ты же знаешь, от этих кошмаров тебя всегда пучит, как от капусты, и ты задыхаешься.
– Кабрион! – повторил Пипле, стаскивая с головы свою сплющенную шляпу и растерянно озираясь.
Тут прибежала Хохотушка с бутылочкой абсента.
– Спасибо, мамзель, вы такая добрая! – сказала старуха и добавила: – А ну, мой старенький, мой хороший, проглоти-ка все это, и тебе сразу станет лучше.
Анастази живо поднесла бутылочку к губам Пипле, чтобы он выпил абсент.
Альфред торжественно, но тщетно сопротивлялся: пользуясь слабостью своей жертвы, жена одной рукой крепко удерживала его голову, а другой всунула горлышко маленькой бутылки ему в рот и заставила проглотить ее содержимое, после чего торжествующе воскликнула:
– Вот и славно! Теперь с тобой все в порядке, милый мой старичок!
И действительно, вытерев рот тыльной стороной руки, Альфред окончательно открыл глаза, поднялся на ноги и спросил все еще испуганным голосом:
– Вы его видели?
– Кого?
– Он ушел?
– Но кто, Альфред?
– Кабрион!
– Да как он посмел! – вскричала привратница.
Пипле, безмолвный, как статуя командора, лишь дважды с загробным видом утвердительно кивнул головой.
– Кабрион приходил сюда? – спросила Хохотушка, едва удерживаясь от непреодолимого желания рассмеяться.
– Этот злодей ополчился на Альфреда! – воскликнула г-жа Пипле. – О, если бы я была здесь с моей метлой… Он бы слопал ее до самой ручки! Говори же, Альфред, расскажи нам о твоем горе!
Пипле сделал жест, что готов и говорить. Все слушали человека в расплющенной шляпе в священной тишине.
А он рассказывал взволнованным голосом:
– Моя супруга оставила меня, чтобы мне самому не ходить в мэрию, в церковь и к трактирщику, как мне порекомендовал сей достойный господин.
Кивок в сторону Родольфа.
– Моего дорогого старичка всю ночь мучили кошмары, и я решила избавить его от этих хлопот, – пояснила Анастази.
– Этот кошмар был ниспослан мне свыше как предупреждение, – благоговейно продолжал Пипле. – Мне снился Кабрион… Мне предстояло пострадать от него. И утро началось с покушения на талию моей супруги…
– Альфред, Альфред, ну что ты рассказываешь об этом перед всеми! – манерным воркующим голосом пропела г-жа Пипле, стыдливо опуская глаза. – Я так стесняюсь…
– Когда эти два похотливых злодея ушли, я думал, что испил свою чашу несчастий в этот несчастливый день, – продолжал Пипле. – Но вдруг, о боже мой, боже!..
– Мужайся, Альфред, говори!
– Да, я найду в себе мужество, – героически ответил привратник, – оно мне еще понадобится. Так вот, я спокойно сидел перед рабочим столом и размышлял, какие изменения следует внести в голенище этого сапога, доверенного моему умению, как вдруг я услышал шум, словно кто-то царапался в дверь нашей комнаты… Что это было? Предчувствие? Знак свыше? Сердце мое сжалось, я поднял голову и сквозь дверное стекло увидел… я увидел…
– Кабриона?! – вскричала Анастази, заламывая руки.
– Да, Кабриона, – глухо ответил Пипле. – Его безобразное лицо было прижато к стеклу, и он смотрел на меня в упор своими кошачьими глазами… Что я говорю, кошачьими? Глазами тигра! Точно как в моем кошмаре… Я хотел заговорить – но язык прилип у меня к нёбу, хотел подняться – и не смог оторваться от кресла; сапог выпал у меня из рук, но, как во всех критических и самых важных случаях в моей жизни, я… сохранил полную неподвижность… И тогда ключ повернулся в скважине, дверь открылась, и Кабрион вошел!
– Он вошел! Какое нахальство! – подхватила г-жа Пипле, не менее мужа пораженная этой дерзостью.
– Он вошел медленно, – продолжал Альфред, – остановился на миг у порога, гипнотизируя меня своими свирепыми глазами… затем двинулся ко мне, останавливаясь на каждом шагу и бросая на меня пронизывающие взгляды, не говоря ни слова, ужасный и безмолвный, как привидение!..
– Ох, у меня мурашки бегут по спине, – прошептала Анастази.
– Но я становился все неподвижнее и неподвижнее, сидя в моем кресле… Кабрион приближался все так же медленно, завораживая меня взглядом, как змея маленькую птичку… Он внушал мне ужас, но я не мог оторвать взгляда от его страшных глаз. Он подошел ко мне совсем близко… Я не мог больше выносить его отвратительного вида, это было сильнее меня, я не выдержал… и я закрыл глаза. И тогда я почувствовал, что он осмелился поднять руку… на мою шляпу! Я почувствовал, как он взял ее за верх, медленно поднял… и оставил меня с обнаженной головой! Я почувствовал головокружение, дыхание мое стеснилось, в ушах шумело, я все плотнее вжимался в кресло и все крепче зажмуривал глаза. И тогда Кабрион наклонился, обхватил руками мою лысую голову, мою почтенную, достойную голову. Как я имел право сказать до этого покушения, – так вот, он взял мою голову двумя руками, ледяными, как руки мертвеца… и на моем высоком лбу, покрытом холодным потом… запечатлел бесстыдный, дерзкий поцелуй!!!
Анастазия воздела руки к небесам.
– Мой самый злейший враг целует меня в лоб! И я вынужден терпеть его мерзкие ласки, после того как он повсюду преследовал меня из-за моих волос! Такой чудовищный кошмар заставил меня призадуматься и совсем парализовал… Кабрион воспользовался моей неподвижностью, чтобы снова надеть мне шляпу на голову, а затем ударом кулака нахлобучил ее мне до самых глаз, как вы сами видели. Это последнее оскорбление потрясло меня, это было последней каплей, переполнившей чашу, все вокруг меня завертелось, и я потерял сознание. Но в последний миг я увидел из-под полей моей шляпы, как он выходит из нашей комнаты так же спокойно и медленно, как и вошел.
Тут Пипле упал в свое кресло, словно этот рассказ истощил его силы, и безвольно воздел руки к небесам.
Хохотушка выскочила из швейцарской, у нее тоже сил больше не было, она просто задыхалась от смеха и не могла больше сдерживаться. Родольф и тот с великим трудом сохранял серьезность.
Внезапно на улице послышался шум, который обычно производит множество людей, перед воротами произошла какая-то суета, и еще через минуту по плитам у двери дома загремели ружейные приклады.
Глава VIIIАрест
– Ах, господин Родольф! – кричала Хохотушка, вбегая; она была бледна и вся дрожала. – Там полицейский комиссар со стражей!
– Правосудие божие заботится обо мне! – воскликнул Пипле в религиозном экстазе. – Наконец-то арестовали этого Кабриона… К несчастью, слишком поздно!
Комиссар, которого легко было узнать по перевязи, выглядывавшей из-под его черного сюртука, вошел в швейцарскую; лицо его было серьезным, достойным и суровым.
– Господин комиссар, вы пришли слишком поздно: преступник сбежал, – печально сказал Пипле. – Но я могу вам дать все его приметы… улыбка жестокая, взгляд нахальный, манеры…
– О ком вы говорите? – удивился полицейский.
– О Кабрионе, о ком же, господин комиссар! Но если поспешить, еще можно поймать, – ответил Пипле.
– Я не знаю, кто такой Кабрион, – нетерпеливо прервал его полицейский. – В вашем доме живет ювелир-гранильщик по имени Жером Морель?
– Да, мой комиссар, – насторожившись, ответила г-жа Пипле.
– Ведите меня в его квартиру.
– Морель-гранильщик? – переспросила привратница вне себя от изумления. – Да ведь это агнец божий, он не способен…
– Здесь проживает Жером Морель, да или нет?
– Да, мой комиссар, со своей семьей, в мансарде.
– Так ведите меня на эту мансарду!
Затем, обращаясь к одному из своих спутников, полицейский добавил:
– Пусть два жандарма ждут внизу и не уходят от ворот, а Жюстена пошлите за фиакром.
Тот удалился, чтобы исполнить приказ.
– А теперь, – сказал комиссар полиции, обращаясь к Пипле, – ведите меня к Морелю.
– Если вам все равно, мой комиссар, я заменю Альфреда: он себя плохо чувствует из-за этого Кабриона… Его от него мутит, как от капусты.
– Вы или ваш муж, мне это безразлично. Идемте!
Вслед за г-жой Пипле он начал подниматься по лестнице, но вскоре остановился, заметив, что Родольф и Хохотушка идут за ним.
– А вы кто такие? Что вам нужно? – спросил он.
– Это двое наших жильцов с пятого этажа, – ответила г-жа Пипле.
– Извините, я не знал, что вы здесь живете, – сказал комиссар Родольфу.
Надеясь на снисходительность вежливого полицейского, тот сказал ему:
– Вы увидите семью, доведенную до отчаяния. Я не знаю, какая еще беда ожидает этого несчастного ремесленника, но в эту ночь на его долю выпало страшное испытание… Одна из его дочерей, уже истощенная болезнью, умерла у него на глазах… умерла от холода и нищеты…
– Возможно ли это?
– Это чистая правда, мой комиссар, – вмешалась г-жа Пипле. – Если бы не этот господин, с которым вы говорите, – а он принц среди наших жильцов, и потому, что своей щедростью спас несчастных Морелей от долговой тюрьмы, – вся его семья умерла бы с голоду.
Комиссар посмотрел на Родольфа с интересом и удивлением.
– Нет ничего проще, – объяснил Родольф. – Одна милосердная особа, узнав, что Морель, за честность и порядочность которого я отвечаю, незаслуженно оказался в отчаянном положении, поручила мне оплатить долговое письмо, по которому судебные приставы могли упрятать в тюрьму этого бедного ремесленника, единственную опору многочисленной семьи.
Пораженный, в свою очередь, благородным обликом Родольфа и достоинством его манер, комиссар ответил:
– Я не сомневаюсь в честности Мореля, но, к сожалению, обязан исполнить тяжкий долг, который вас огорчит, потому что вы так искренне печетесь о семье Морелей.
– Что вы хотите этим сказать?
– Судя по услугам, которые вы им оказали, и по вашей речи, я вижу, что вы благородный человек. А потому у меня нет причин скрывать от вас предписание, которое я должен выполнить. У меня ордер на арест Луизы Морель, дочери гранильщика.