– Господин комиссар, заберите ее, я вам ее оставляю, – повторял гранильщик, тщетно пытаясь освободиться от рук Луизы.
– Послушайте ее! – вмешался Родольф, останавливая его. – Не будьте хоть сейчас таким безжалостным.
– И это она! Господи боже мой, она! – повторял Морель, пряча лицо в ладонях. – Обесчещенная!.. Подлая!..
– А если она приняла бесчестие, чтобы вас спасти? – тихо спросил его Родольф.
Эти слова поразили гранильщика как молния. Он посмотрел на свою заплаканную дочь, все еще обнимающую его колени. Его вопрошающий взгляд был неописуем. И вдруг он проговорил глухим голосом сквозь стиснутые от ярости зубы:
– Нотариус?
Ответ уже дрожал на губах Луизы… Она готова была сказать, но, видимо, какая-то мысль удержала ее; она опустила голову и промолчала.
– Да нет же, еще сегодня утром он хотел посадить меня в тюрьму! – засмеявшись, продолжал Морель. – Значит, это не он? О, тем лучше, тем лучше!.. Ей нечем даже оправдать свою вину, значит, я тут ни при чем, я не виноват в ее бесчестии… и могу проклясть ее без угрызений совести!..
– Нет, нет, не проклинайте меня, отец! Вам я все расскажу, только вам одному. И вы увидите, увидите, достойна ли я прощения…
– Выслушайте ее ради бога! – сказал Родольф.
– О чем она может мне рассказать? О своем бесстыдстве? Пусть расскажет всем, а я подожду…
– Сударь! – воскликнула Луиза, обращаясь к комиссару полиции. – Сжальтесь! Позвольте мне сказать несколько слов моему отцу наедине… прежде чем мы расстанемся, может быть, навсегда. И перед вами я все расскажу, наш спаситель, но только вам и моему отцу…
– Я согласен, – сказал комиссар.
– Неужели у вас нет жалости? Неужели вы откажете ей в последнем утешении? – спросил Родольф Мореля. – Если вы хоть немного благодарны мне за все доброе, что я для вас сделал, не откажите вашей дочери в этой последней милости.
После минуты угрюмого и злобного молчания Морель проговорил:
– Пошли!
– Но куда? – удивился Родольф. – Рядом вся ваша семья…
– Куда? – переспросил гранильщик с горькой иронией. – Куда мы пойдем? Наверх, наверх, в мансарду… поближе к телу моей маленькой дочки… Самое подходящее место для таких признаний, не правда ли? Пошли! Посмотрим, посмеет ли Луиза лгать перед трупом своей сестренки. Идем!
И Морель с блуждающим взглядом вышел из комнаты, не оглядываясь на Луизу.
– Сударь, – тихо сказал комиссар Родольфу. – Ради бога, сократите как можете этот тягостный разговор из жалости к несчастному отцу. Вы были правы, боюсь, его рассудок не выдержит, у него и сейчас был уже взгляд безумца…
– Да, я, как и вы, опасаюсь нового и ужасного несчастья. Постараюсь, чтобы это горестное прощание длилось недолго.
И Родольф начал подниматься по лестнице вслед за гранильщиком и его дочерью.
Каким бы ни был странным и зловещим выбор Мореля, он, так сказать, определялся расположением комнат: комиссар полиции согласился ждать у Хохотушки, семья Мореля занимала комнату Родольфа, значит, оставалась только мансарда.
В этот жуткий склеп под самой крышей и пришли Луиза, ее отец и Родольф.
Глава IXИсповедь
Жестокое и мрачное зрелище!
Посреди мансарды, такой, как мы ее описали, на топчане старой идиотки лежало тело умершей утром девочки, прикрытое рваным одеяльцем.
Потоки яркого света, проникая сквозь узкое окно в потолке, падали на лицо трех актеров этой сцены, превращая их в белые маски с резкими черными тенями.
Родольф стоял, прислонившись спиной к стене; у него было тяжко на душе.
Морель присел на край своего верстака, понурив голову и опустив руки; пристально и угрюмо смотрел он на топчан, где лежало тельце маленькой Адели.
При виде ее гнев и возмущение гранильщика постепенно уступили место горечи и невыразимой печали; он обессилел и согнулся под тяжестью нового удара судьбы.
Луиза была смертельно бледна и боялась потерять сознание: ее ужасало то, в чем она должна была признаться. И все же она решилась, трепеща, взять руку своего отца, бедную, исхудавшую руку, измученную непосильной работой.
Он не отнял ее, и тогда его дочь с рыданиями осыпала ее поцелуями и вскоре почувствовала, как он легонько прижал свою руку к ее губам. Гнев Мореля улетучился, и из глаз его потекли наконец слезы, которые он так долго сдерживал.
– Отец! Если бы вы знали! – воскликнула Луиза. – Если бы вы знали, какая я несчастная!
– Ох, Луиза, я буду каяться в этом вечно, до конца моей жизни, – ответил, плача, гранильщик. – Ты, о господи, и в тюрьме!.. На скамье подсудимых!.. Ты, такая гордая… когда тебе было чем гордиться… Нет! – воскликнул он снова в приступе боли и отчаяния. – Нет, лучше тебе лежать в смертном саване рядом с твоей несчастной маленькой сестрой!..
– Да, лучше, я бы тоже этого хотела! – ответила Луиза.
– Молчи, несчастное дитя, не надрывай мне сердце… Я не хотел этого говорить, я забылся… Говори же, но, бога ради, не лги! Какой бы жестокой ни была правда, скажи мне все… чтобы я узнал от тебя, а не от других… Мне будет легче… Говори! У нас мало времени, внизу тебя ждут. Господи, какое горькое расставание!
– Отец, я скажу вам все, – начала Луиза, собрав всю свою решимость. – Но обещайте мне, и пусть наш спаситель обещает, что вы не расскажете об этом никому… никому… Если он только узнает, что я рассказала, о боже мой! – Она содрогнулась от ужаса. – Вы все погибнете, погибнете, как я… потому что вы не знаете могущества и жестокости этого человека.
– Какого человека?
– Моего хозяина…
– Нотариуса?
– Да, – прошептала Луиза и оглянулась, словно боясь, что ее услышат.
– Успокойтесь, – сказал Родольф. – Пусть он могуществен и жесток, мы с ним справимся. К тому же, если я открою кому нужно все, что вы хотите рассказать, это будет только в ваших интересах и в интересах вашего отца.
– И я тоже, Луиза, – подтвердил Морель. – Если я заговорю, то только для того, чтобы тебя спасти. Но что он сделал, этот негодяй?
– Вот еще что, – сказала Луиза, чуть подумав. – Речь пойдет еще об одном человеке, который оказал мне огромную услугу… и всегда относился к моему отцу и к нашей семье с большой добротой. Он уже служил у Феррана, когда я к нему нанялась, и заставил меня поклясться, что я не назову его имени.
Родольф подумал, что, наверное, речь идет о Жермене, и сказал Луизе:
– Если вы имеете в виду Франсуа Жермена, то можете быть спокойны: мы с вашим отцом сохраним его тайну.
Луиза посмотрела на Родольфа с удивлением.
– Вы его знаете? – спросила она.
– Еще бы! Этот добрый, превосходный молодой человек жил здесь месяца три. Значит, он уже работал у нотариуса, когда ты пришла к нему? – спросил Морель. – Но когда ты впервые увидела его, ты как будто его не узнала…
– Так мы условились, отец. У него были важные причины, чтобы никто не знал, что он работает у Феррана. Это я посоветовала ему снять комнату у нас на пятом этаже, зная, что он будет нам добрым соседом…
– Но кто же направил вашу дочь к нотариусу? – спросил Родольф.
– Когда моя жена заболела, я сказал госпоже Бюрет – она живет здесь и ссужает деньги под заклад, – что Луиза хочет пойти в прислуги, чтобы нам помочь. Госпожа Бюрет знала экономку нотариуса; она дала мне письмо к ней, в котором рекомендовала Луизу как превосходную служанку. Будь оно проклято, это письмо!.. Оно стало причиной всех наших несчастий. Вот так, сударь, моя дочь попала в прислуги к нотариусу.
– Хотя я кое-что знаю о причинах ненависти Феррана к вашему отцу, – сказал Родольф, – все же расскажите, Луиза, что в общем происходило между вами и нотариусом, после того как вы к нему нанялись… Это может пригодиться для вашей защиты.
– В первые дни службы у Феррана мне как будто не на что было жаловаться, – ответила Луиза. – Работать приходилось много, экономка часто обращалась со мной грубо, дом был мрачный, но я все терпела: служба есть служба, и в других домах у меня были бы другие неприятности. У Феррана было суровое лицо, он ходил к мессе, часто принимал у себя священников, в общем, я его не опасалась. Первое время он едва удостаивал меня взглядом и говорил со мной очень строго, особенно при чужих.
Кроме швейцара, который жил в комнате с выходом на улицу, в главном доме, где находится контора, из всей прислуги я оставалась одна с экономкой, госпожой Серафен. Мы жили во флигеле, он стоял в стороне, между садом и двором. Моя комната была на самом верху. По вечерам мне часто становилось страшно, когда я оставалась совсем одна, либо на кухне, в полуподвале, либо у себя в моей комнатушке. Мне порой слышались какие-то глухие страшные звуки на нижнем этаже, где никто не жил и где обычно работал днем Жермен. Два окна этого этажа были замурованы, а одна из толстых тяжелых дверей была усилена железными полосами. Экономка сказала мне, что за ней находится касса господина Феррана.
Однажды я надолго задержалась, чтобы закончить срочную починку белья, и уже ложилась спать, когда услышала, как кто-то крадется по маленькому коридору, в конце которого была моя комната. Кто-то остановился перед моей дверью. Я думала, что это экономка, но никто не вошел, и я испугалась. Я не смела шевельнуться, только прислушивалась, но за дверью никто не шевелился, а я была уверена, что за ней стоят. Я спросила два раза: кто там? Мне не ответили. Я еще больше испугалась и придвинула к двери комод – у меня не было ни замка, ни засова. Я долго вслушивалась, но никто в коридоре не шевелился. Через полчаса, показавшиеся мне вечностью, я улеглась в постель; ночь прошла спокойно. Наутро я попросила экономку сделать на моей двери засов, потому что в ней не было замка. Рассказала ей о моих ночных страхах. Она ответила, что все это мне приснилось, а насчет засова надо просить Феррана. Услышав мою просьбу, он пожал плечами и сказал, что я сошла с ума. Больше я не осмеливалась его просить. Через некоторое время случилось это несчастье с бриллиантом. Мой отец был в отчаянии и не знал, что делать. Я рассказала о его горе госпоже Серафен; она мне ответила: «Наш господин такой милосердный, что, наверное, чем-нибудь поможет вашему отцу». В тот же вечер, когда я прислуживала за столом, господин Ферран вдруг мне сказал: «Твоему отцу нужно тысячу триста франков. Сегодня же скажи ему, чтобы зашел ко мне в контору, я одолжу