– Верю тебе, верю, но говори!
– Я не знаю, сколько проспала, а когда проснулась, лежала на постели в моей комнате, обесчещенная Ферраном, который сидел со мной рядом.
– Ты лжешь, лжешь! – в ярости закричал Морель. – Признайся, что ты уступила насилию из страха, что меня посадят в тюрьму, но только не лги!
– Отец, клянусь вам…
– Ты лжешь, лжешь! Если ты ему уступила, зачем бы он вдруг захотел упрятать меня в тюрьму?
– Уступила! О нет, отец, мой сон был таким глубоким, что я была словно мертвая… Это вам кажется страшным, невероятным… Господи, я сама это знаю и до сих пор не могу понять…
– А я все понимаю, – вмешался Родольф, прерывая Луизу. – Этому человеку не хватало только такого злодеяния. Не обвиняйте вашу дочь во лжи, Морель!.. Скажите, Луиза, когда вы ужинали, прежде чем подняться к себе, вы не заметили никакого странного привкуса в том, что вы пили? Постарайтесь вспомнить, это очень важно.
Немного подумав, Луиза ответила:
– Я в самом деле вспоминаю, что вода с капелькой вина, которую мне оставила как обычно госпожа Серафен, была чуть-чуть горьковатой. Но я не обратила внимания, потому что злая экономка иногда нарочно подсыпала мне в графин соли или перцу.
– Значит, в тот вечер напиток показался вам горьким?
– Да, но не очень, и я все равно его выпила. Я подумала, что вино, наверное, уже обернулось в уксус.
Морель сидел, вытаращив глаза, и растерянно слушал вопросы Родольфа и ответы Луизы, вряд ли что-нибудь понимая.
– Прежде чем заснуть, сидя на стуле, вы не почувствовали, что голова и ноги как бы тяжелеют?
– Да, у меня стучало в висках, и я плохо себя чувствовала, как при ознобе.
– О негодяй, подлец! – вскричал Родольф. – Знаете, Морель, чем он опоил вашу дочь?
Ремесленник смотрел на него, не отвечая.
– Экономка, его сообщница, подлила Луизе снотворного, скорее всего опиума. Сила и разум вашей дочери были парализованы на несколько часов. А когда она очнулась от наркотического сна, она уже была обесчещена!..
– Ах, теперь я все понимаю! – воскликнула Луиза. – Вы видите, отец, я не так уж виновата, как вам кажется. Отец, отец мой, ответьте мне!
Взгляд гранильщика был ужасающе неподвижен.
Разум этого наивного и честного человека не мог постичь всей глубины столь подлого злодеяния. Он едва понимал, о каком ужасном преступлении рассказывала его дочь.
И к тому же, надо сказать, временами он уже не улавливал смысл слов, мысли его путались и он погружался в бездну, которая для разума так же черна, как непроглядная ночь для зрения, – страшный симптом безумия.
Однако Морель быстро заговорил глухим, прерывающимся голосом:
– Да, да, это очень плохо, очень плохо, плохо…
И снова погрузился в апатию.
Родольф смотрел на него с беспокойством. Он боялся, что гнев и возмущение иссякнут в душе несчастного Мореля, как бывает, когда слишком большое горе иссушает слезы.
Стараясь поскорее закончить это тягостное прощание, Родольф сказал Луизе:
– Наберитесь мужества! Откройте нам до конца ужасную правду.
– Увы, все, что вы слышали, это только начало. Когда я увидела Феррана рядом со мной, я закричала от страха. Я хотела бежать, он удержал меня силой. Я еще чувствовала себя такой слабой, такой отяжелевшей, наверняка из-за того зелья, о котором вы говорили, что не могла вырваться из его рук. «Зачем же теперь бежать от меня? – спросил Ферран с таким удивлением, что я растерялась. – Что ты капризничаешь? Разве ты не приняла меня по доброй воле?» – «Ах, сударь! – закричала я. – Это недостойно! Вы воспользовались тем, что я спала, и погубили меня. Я все расскажу отцу!» Хозяин расхохотался. «Я воспользовался твоим сном? Да ты шутишь. Кто поверит в твое вранье? Сейчас четыре утра. Я здесь уже два часа. Похоже, ты спала слишком долго и слишком притворно. Признайся лучше, что отдалась мне по доброй воле. Полно, хватит капризничать, иначе я рассержусь. Твой отец в моей власти, так что незачем тебе меня отвергать. Будь послушной, и мы подружимся. А иначе – берегись!» – «Я все расскажу отцу! – крикнула я. – Он отомстит за меня. Есть справедливость на свете». Ферран посмотрел на меня с удивлением. «Ты совсем сошла с ума? Что ты скажешь своему отцу? Что он уговорил тебя уступить мне? Поступай как хочешь, посмотрим, что он тебе ответит…» – «Господи, это неправда! Вы же знаете, что вошли сюда без моего согласия!» – «Без твоего согласия? И у тебя хватит наглости утверждать это, говорить, будто я тебя изнасиловал? Хочешь, я докажу, что все это вранье? Вчера вечером я велел Жермену, моему кассиру, вернуться в контору к десяти часам, чтобы закончить срочную работу. Он сидел за своими книгами до часу ночи, сидел в комнате, которая прямо под твоей. Спроси его, слышал он крики, шум борьбы, какую мне пришлось вести с тобой там, внизу, когда ты, злючка, не была еще такой покладистой, как сегодня? Так спроси завтра Жермена, и он тебе ответит: этой ночью в доме все было тихо и спокойно».
– Да, он принял все предосторожности, чтобы выйти сухим из воды, – заметил Родольф.
– Я была убита, сударь. Я не знала, что ответить на слова моего хозяина. Я не знала, что мне подлили, и сама не могла понять, почему так крепко спала. Казалось, все было против меня. Если я пожалуюсь, мне никто не поверит, и неудивительно потому, что эта ужасная ночь для меня самой оставалась неразрешимой загадкой.
Глава ХПреступление
Невероятная подлость и лицемерие Феррана поразили Родольфа.
– Значит, вы не осмелились рассказать отцу о гнусном поступке вашего хозяина? – спросил он Луизу.
– Да, сударь. Отец бы мне не поверил. Он посчитал бы, что я заодно с Ферраном. И потом, я боялась, что в порыве гнева он забудет, что его свобода, жизнь всей нашей семьи в руках у моего хозяина.
Желая избавить Луизу от тягостных признаний, Родольф сказал:
– Очевидно, вам пришлось смириться с ролью жертвы этого негодяя из страха за отца и за вашу семью…
Луиза потупила взор и покраснела.
– Но потом его отношение к вам стало не таким жестоким и грубым?
– Наоборот, сударь. Чтобы избежать всяких подозрений, мой хозяин, когда у него, например, бывал в гостях священник церкви Благовещения, особенно строго распекал меня. Он просил господина кюре наставить меня на путь истинный, он говорил, что рано или поздно я погублю свою душу, что я слишком вольно веду себя с его писцами, что я лентяйка, что он держит меня только из жалости к моему отцу и его семье, которым оказывает помощь. Он и правда помог отцу, но все остальное – ложь! Я никогда в глаза не видела ни одного его клерка, все они работали в главном здании конторы, а не в нашем флигеле.
– А когда вы оставались наедине с Ферраном, как он объяснял свои нападки на вас в присутствии кюре?
– Он уверял меня, что просто шутил. Но кюре принимал его обвинения всерьез. Он сурово говорил мне, что на мне лежит двойной грех, если я не веду себя как следует в этом дважды святом доме, где у меня перед глазами всегда пример чистоты и добродетели. Я не знала, что на это ответить, и только краснела, опуская глаза. И мое молчание, мое смущение оборачивались против меня. Мне было так страшно жить, что порою я хотела покончить с собой, но я думала о моем отце, о моей матери, братьях и сестрах, которым я могла хоть немного помочь, и я смирялась. Я была гадкой, презренной, но у меня было утешение: я спасала отца от тюрьмы. А потом – неотвратимое несчастье – я почувствовала, что стану матерью… Я поняла, что это моя погибель! Не знаю почему, я все предугадала. Ферран, когда узнал об этом и мог бы стать ко мне добрее, вместо этого начал придираться и выговаривать мне еще суровее. Но я даже представить не могла, что он мне готовит.
Морель как бы очнулся от своего беспамятства, с удивлением посмотрел вокруг, провел рукою по лбу, словно что-то вспоминая, и сказал своей дочери:
– Я, похоже, забылся. Устал, совсем растерялся от горя… О чем ты говорила?
– Когда Ферран узнал, что я беременна…
Гранильщик в отчаянии воздел руки; Родольф успокоил его одним взглядом.
– Ладно, ладно, я дослушаю все до конца, – пробормотал Морель. – Говори, говори…
– Я спросила Феррана, как мне скрыть свой позор, в котором он был виноват, – продолжала Луиза. – Вы не поверите, отец, как он мне ответил!..
– Что же он ответил?
– Он прервал меня с возмущением и с деланым изумлением, словно ничего не понимал. Он сказал, что я, наверное, сошла с ума. Я была в ужасе, я закричала: «Господи, что же теперь со мной будет? Если вы не пожалеете меня, пожалейте хотя бы вашего ребенка». – «Какой ужас! – воскликнул Ферран, воздев руки к небу. – Ты, подлая тварь! Ты осмелилась обвинить меня, будто я пал так низко, опустился до такой грязной девки, как ты! И у тебя хватает наглости приписать мне плоды твоего распутства, мне, который сотни раз повторял тебе перед самыми достойными свидетелями, что ты погубишь свою душу, презренное создание! Убирайся отсюда немедленно, я тебя увольняю!»
Родольф и Морель замерли от ужаса; их поразило такое неслыханное лицемерие.
– Да, признаюсь, – сказал Родольф, – подобной подлости я даже не мог себе представить.
Морель ничего не сказал, глаза его расширились до ужаса, лицо исказила страшная гримаса; он сполз с верстака, на котором сидел, внезапно выдернул ящик, выхватил оттуда длинный, остро отточенный нож с деревянной рукояткой и бросился к двери.
Родольф понял его замысел, схватил за руку и остановил.
– Морель, куда вы? Вы погубите себя, несчастный!
– Поберегись! – закричал Морель вне себя от ярости. – Отойди, иначе я убью двоих вместо одного!
Обезумевший ремесленник бросился на Родольфа.
– Отец, это же наш спаситель! – закричала Луиза.
– Ему наплевать на нас! Ха-ха-ха, он хочет спасти нотариуса! – отвечал обезумевший гранильщик, вырываясь из рук Родольфа.
Но через секунду Родольф уверенно, но мягко обезоружил его, распахнул дверь и выки