– Ах, сударь, да услышит вас бог! Я не думаю об отмщении за мои страдания, я думаю о безумном отце, о моем ребенке, который ни минуты не прожил…
Луиза сделала последнюю попытку вырвать Мореля из мрака безумия.
– Прощай, отец, прощай! – воскликнула она. – Меня уводят в тюрьму… Я больше тебя не увижу! Твоя Луиза прощается с тобой. Отец, отец мой, отец!
Но он не ответил на эти душераздирающие призывы.
Ничто не пробудилось в его несчастной помраченной голове, ничто…
Струны родительских чувств, которые труднее всего разорвать, даже не дрогнули, не отозвались.
Дверь мансарды открылась.
Вошел полицейский комиссар.
– Время истекло, – сказал он Родольфу. – К сожалению, должен вам сказать, что эта беседа не может быть продолжена долее.
– Эта беседа окончена, – с горечью ответил Родольф, показывая на Мореля. – Луизе нечего больше сказать своему отцу, потому что он не слышит свою дочь… Он сошел с ума.
– Господи боже мой! Этого я и боялся! – воскликнул комиссар. – Какой ужас!
Он живо приблизился к ремесленнику и после минутного осмотра убедился в горестной истине.
– Ах, сударь, – печально сказал он Родольфу, – я с самого начала искренне желал, чтобы невиновность этой юной девушки была признана и доказана! Однако после такого несчастья я не стану ограничиваться одними пожеланиями, нет! Я расскажу об этой семье, такой честной и такой обездоленной, я расскажу о последнем ужасном ударе, который ее поразил, и можете не сомневаться, судьи найдут еще одну причину, чтобы оправдать обвиняемую.
– Хорошо, сударь, – согласился Родольф. – Поступая таким образом, вы не только выполняете свои обязанности, вы исполняете священный долг.
– Поверьте мне, наши обязанности почти всегда тяжелы и печальны, поэтому мы всегда радуемся и бываем счастливы, когда можем оказать помощь добрым и честным людям.
– Еще одно слово, сударь. Признания Луизы Морель убедили меня в ее невиновности. Можете вы мне сказать, как было открыто ее так называемое преступление, вернее, кто об этом донес?
– Сегодня утром, – ответил комиссар, – ко мне явилась экономка господина Феррана и заявила, что после поспешного бегства Луизы Морель, которая, как она знает, была на седьмом месяце беременности, она поднялась в ее комнату и нашла там следы тайных родов. После недолгих поисков следы на снегу позволили ей обнаружить труп новорожденного младенца, похороненного в саду.
После ее заявления я прибыл на Пешеходную улицу. Господин Ферран был возмущен, что такой скандал произошел в его доме. Кюре из церкви Благовещения, за которым он послал, тоже подтвердил, что дочь Мореля призналась перед ним в своем грехе и просила своего хозяина проявить к ней жалость и милосердие. Кроме того, он часто слышал, как господин Ферран самым строгим тоном предостерегал Луизу Морель, предсказывая ей, что рано или поздно она себя погубит. «И предсказания его исполнились самым прискорбным образом», – добавил священник. Негодование господина Феррана, – продолжал комиссар, – показалось мне таким справедливым, что я его разделил. Он сказал мне, что Луиза Морель наверняка укрылась у своего отца. Я тотчас направился сюда. Преступление было явным, и у меня имелись все основания для немедленного ареста.
Родольф с трудом удержался, услышав о негодовании Феррана. Он сказал полицейскому комиссару:
– Благодарю вас, бесконечно благодарю за вашу снисходительность и за то, что вы хотите помочь несчастной Луизе. Я попрошу отвести ее бедного отца в сумасшедший дом, а также мать его жены, такую же помешанную.
Он обратился к Луизе, которая все еще стояла на коленях перед отцом, тщетно пытаясь вернуть его к разуму:
– Дитя мое, вам придется уйти, не повидавшись с матерью. Избавьте ее от тягостного прощания… О судьбе ее не беспокойтесь: отныне ваша семья ни в чем не будет нуждаться, мы найдем женщину, которая позаботится о вашей матери, ваших сестрах и братьях, и ваша добрая соседка, Хохотушка, присмотрит за всем. Что касается вашего отца, то будет сделано все, чтобы он оправился как можно скорее. Мужайтесь и верьте мне: честные люди нередко подвергаются самым жестоким испытаниям, но всегда выходят из них еще более закаленными, еще более сильными и достойными.
Через два часа после ареста Луизы Давид, по приказу Родольфа, отвез гранильщика и старую идиотку в Шарантон[97], где им были обеспечены отдельные комнаты и самое внимательное лечение.
Морель покинул свой дом на улице Тампль без всякого сопротивления: он пошел туда, куда его повели, безразличный ко всему; его помешательство было тихим, безобидным и печальным.
А бабушка хотела есть. Ей показали мясо и хлеб, и она пошла за мясом и хлебом.
Драгоценные камни ювелира, оставленные его жене, были в тот же день переданы посреднице, г-же Матье, которая приехала за ними.
К несчастью, за нею неотступно следил Хромуля, узнавший об истинной ценности якобы фальшивых бриллиантов из подслушанного разговора Мореля с судебными приставами. Сын Краснорукого выяснил, что она жила на бульваре Сен-Дени в доме номер одиннадцать.
Хохотушка с большой осторожностью рассказала Мадлен Морель о том, что ее муж помешался, и об аресте Луизы. Сначала Мадлен горько плакала, рыдала, но, когда первый приступ отчаяния и боли прошел, это несчастное, слабое и легкомысленное создание успокоилось, видя, что сама она и ее дети ни в чем не нуждаются благодаря щедрости их благодетеля.
Что касается Родольфа, то его одолевали самые мрачные мысли: он думал о признаниях Луизы.
«Такую подлость видишь на каждом шагу, – говорил он себе. – Уговорами или силой хозяин овладевает служанкой; иногда запугивает ее, иногда застает врасплох, но во всех случаях добивается своего благодаря превосходству господина над своей рабыней.
Эта растленность нисходит от богатого к бедному и не щадит даже святости домашнего очага; она отвратительна, когда ее принимают добровольно, но становится ужасной и преступной, когда ее навязывают силой.
Это подлое и грубое порабощение, варварское и бесчестное унижение живого существа, которое в страхе отвечает на посулы своего хозяина слезами, на его похотливые приставания – дрожью ужаса и отвращения.
А что потом ждет несчастную женщину? – продолжал размышлять Родольф. – Почти всегда отчаяние и безразличие ко всему на свете, нищета, проституция, кражи, а иногда и детоубийство!
И какие страшные у нас об этом законы!
Каждый соучастник преступления отвечает за это преступление.
Каждый скупщик краденого приравнивается к вору. Это справедливо.
Но если человек от безделья соблазняет юную, невинную и чистую девушку, делает ее матерью, а потом бросает ее, оставляя ей только позор, нищету и отчаяние, и толкает к детоубийству, за это ей приходится отвечать только своей головой…
Посмотрят ли на этого человека как на ее соучастника? Смешно! Что он такого сделал? Да это же так, пустячок, любовная шалость с хорошенькой куколкой… Однодневный каприз!.. Сегодня одна, завтра другая…
Мало того, если этот человек обладает оригинальным и лукавым характером и к тому же считается честнейшим из людей, он может пойти в суд полюбоваться своей жертвой на скамье обвиняемых.
Если его случайно привлекут как свидетеля, он может позабавиться и ответить этим слишком любопытным людишкам, озабоченным только тем, как бы поскорее отправить на гильотину эту бедную девушку во славу отечества и общественной морали:
«Я хочу сообщить суду нечто очень важное». – «Говорите!» – «Господа присяжные, эта несчастная была добродетельна и чиста, это святая правда… я ее соблазнил, и это тоже правда… Я стал отцом ее ребенка, не отрицаю…
Но поскольку она блондинка, я ее бросил ради другой, брюнетки, и это опять-таки истинная правда.
Но при этом я пользовался своим неотъемлемым правом выбора, священным правом, которое признано обществом и законом». – «В самом деле, этот молодой человек совершенно прав, – скажут друг другу присяжные шепотком. – Нет такого закона, чтобы судить его, если он сделал младенца блондинке, а потом увлекся молоденькой брюнеткой. Он просто шалопай!»
«А теперь, господа присяжные, эта несчастная уверяет, будто убила своего ребенка, я бы даже сказал, нашего ребенка, потому что я ее бросил…
Потому что она осталась одна, в безысходной нищете, испугалась и потеряла голову. Но почему? Потому что, если бы ей пришлось сохранить своего ребенка, объяснит вам она, если бы ей пришлось ухаживать за ним, она бы не смогла вернуться в свою мастерскую и заработать на жизнь себе и младенцу, плоду нашей любви.
Но я полагаю, что ее оправдания ничего не стоят, разрешите вам это сказать, господа присяжные!
Разве мадемуазель не могла пойти рожать в приют Ля Бурб… если там было место?
Разве мадемуазель не могла в самый критический момент явиться к комиссару полиции своего квартала и признаться ему в своем, скажем, позоре, чтобы получить разрешение отнести своего младенца в Дом подкидышей?
И наконец, разве мадемуазель не могла найти какой-нибудь другой, не столь варварский способ избавиться от плода наших заблуждений и наслаждений, пока я покуривал в кофейной, поджидая свою новую любовницу?
Признаюсь вам, господа присяжные, я нахожу ее способ слишком диким и слишком удобным для нее. Она хотела только избавиться от всяких забот на будущее!
Подумайте, господа присяжные! Эта девушка должна была не только терпеть позор и унижение, вынашивая девять месяцев незаконного ребенка. Ей бы пришлось еще его выкармливать и растить! Заботиться о нем, воспитывать его, чтобы он стал таким же честным молодым человеком, как его отец, или такой же честной девушкой, не похожей на свою развратную мать… Ибо материнство – священный долг, черт побери! И негодяйки, которые им пренебрегают, которые топчут ногами священные материнские обязанности, не матери, а изуверки, и они достойны самого сурового, примерного наказания!