Порою он, как новый Паскаль, испытывал головокружение, пытаясь проникнуть умственным взором в ту бездонную пропасть, которую адский дух художника вырыл у него, Альфреда Пипле, под ногами.
Не один раз, уязвленный в своих лучших чувствах, злополучный привратник старался взять себя в руки – к этому его побуждал непоколебимый скепсис г-жи Пипле: она считалась с одними лишь фактами и с пренебрежением отвергала все его попытки углубиться в их скрытые причины; Анастази грубо утверждала, будто необъяснимое поведение Кабриона по отношению к ее мужу – всего лишь глупая шутка!
Господин Пипле, человек рассудительный и серьезный, не мог принять подобное толкование, но только жалобно стонал, видя слепоту своей жены; его мужское достоинство восставало при одной мысли, что он мог стать игрушкой, жертвой столь пошлой затеи: фарса… Он был глубоко убежден, что неслыханное поведение Кабриона было связано с каким-то тайным и темным заговором, а наружное легкомыслие живописца служило лишь покровом для всех этих козней.
Мы уже сказали, что, стремясь разгадать сию зловещую тайну, человек, столь гордившийся своим цилиндром, вновь и вновь прибегал к присущей ему железной логике.
– Я готов дать голову на отсечение, – бормотал этот суровый муж, ставивший перед собою все новые и новые вопросы, – я готов дать голову на отсечение, но никогда не соглашусь с тем, будто Кабрион столь яростно и упорно преследует меня из одного только желания просто-напросто подшутить надо мною: ведь шутки шутят «на публику». А в последний раз этот зловредный субъект действовал без свидетелей, действовал в одиночку и, как всегда, под покровом тьмы; он тайком забрался в мою скромную обитель и запечатлел у меня на лбу свой отвратительный поцелуй. И вот я спрашиваю любого беспристрастного человека: «С какой целью он это сделал?» Нет, то была не просто бравада… ведь никто ничего не видел, не совершил он этого и ради удовольствия… законы природы тому противоречат; совершил он это и не из дружбы… ибо на всем свете у меня есть лишь один враг, а именно: он. Стало быть, нужно признать, что здесь таится какая-то тайна, и мой разум не в силах проникнуть в нее! Но тогда к чему ведет его дьявольский план, который он уже давно взлелеял и проводит в жизнь с упорством, какое меня пугает! Так вот, всего этого я никак понять не могу, а невозможность сорвать покров тайны изнуряет и подтачивает меня изнутри!
Вот во власти каких тягостных раздумий пребывал г-н Пипле в ту минуту, когда мы представляем его читателю.
Достопочтенный привратник только бередил свои кровоточащие раны, печально проводя рукой по вмятине на своем цилиндре, когда чей-то пронзительный голос, доносившийся откуда-то с верхних этажей, произнес следующие слова, гулко прозвучавшие в лестничной клетке:
– Скорей! Скорей, господин Пипле! Поднимитесь наверх… И не мешкая!
– Голос этот мне незнаком, – проговорил Альфред Пипле после минутного размышления.
И он уронил на колени левую руку с надетым на нее сапогом, который тачал.
– Господин Пипле, да поторапливайтесь же! – настойчиво повторил все тот же голос.
– Нет, голос мне положительно незнаком. Он принадлежит мужчине, и человек этот зовет меня… я могу это точно утверждать. Однако это еще не резон для того, чтобы я покинул швейцарскую… Оставить ее без присмотра… бросить ее в отсутствие моей супруги… Никогда! – решительно воскликнул Альфред. – Никогда!!!
– Господин Пипле! – еще настойчивее прозвучал голос. – Да поднимитесь же быстрей… Госпоже Пипле дурно!..
– Анастази!.. – завопил Альфред, вставая со стула.
Потом он вновь опустился на место и сказал самому себе: «Да, я просто малое дитя… ничего такого быть не может, моя жена вот уже час как ушла из дома! Впрочем, она ведь могла и вернуться, а я того не заметил? Правда, это не в ее правилах, но я вынужден признать, что такое возможно».
– Господин Пипле, да поднимитесь же наконец, я держу вашу супругу в объятиях!
– Как?! Моя жена в чьих-то объятиях! – воскликнул г-н Пипле, мигом вскочив с места.
– Один я не в силах распустить шнуровку на корсете госпожи Пипле! – продолжал незнакомый голос.
Слова эти произвели на Альфреда почти магическое действие, он побагровел – все его целомудрие возмутилось.
– Незнакомый и отвратительный голос утверждает, будто собирается распустить шнуровку на корсете моей Анастази! – завопил он. – Я протестую! Я запрещаю это делать!
И привратник опрометью кинулся вон из швейцарской; однако на пороге он остановился.
Господин Пипле находился теперь в одном из тех ужасных, прямо-таки критических и необычайно драматических положений, которые нещадно эксплуатируют поэты. С одной стороны, долг удерживал его в швейцарской, с другой стороны, целомудрие и супружеская привязанность властно призывали его подняться на верхние этажи дома.
Он все еще пребывал в ужасном замешательстве, когда снова послышался роковой голос:
– Стало быть, вы не идете, господин Пипле?! Тем хуже… Я разрезаю шнуровку, правда, закрыв при этом глаза…
Эта новая угроза заставила привратника решиться.
– Сударь! – крикнул он и, не помня себя, выбежал из швейцарской. – Заклинаю вас честью, суд-дар-рь, не разрезайте шнуровку. Не прикасайтесь к моей супруге… Я уже поднимаюсь к вам…
И Альфред устремился вверх по темной лестнице, в смятении позабыв запереть дверь в швейцарскую.
Как только он покинул свое убежище, какой-то человек быстро вошел туда, схватил со стола сапожный молоток, вскочил на кровать и с помощью заранее приготовленных четырех кнопок прикрепил кусок картона, который был у него в руках, к стене – в глубине алькова, где стояло ложе г-на Пипле; после чего незнакомец скрылся.
Все это он проделал так ловко, что привратник, который почти тотчас же вспомнил, что оставил дверь в швейцарскую отпертой, быстро спустился по лестнице, запер дверь, положил ключ в карман и снова поднялся наверх, даже не заподозрив, что кто-то посторонний входил в его жилище. Приняв все эти меры предосторожности, Альфред вновь устремился на помощь Анастази, крича во всю мочь:
– Суд-дар-рь, не разрезайте шнуровку… я уже поднимаюсь… я уже тут… и я поручаю мою супругу вашему чувству приличия!
Однако почтенному привратнику предстояло в тот день переходить от удивления к изумлению.
Едва он успел снова преодолеть первые ступеньки лестницы, как услышал голос жены, причем доносился ее голос не с верхнего этажа, а из крытого прохода.
Еще более визгливо, чем обычно, Анастази кричала:
– Альфред! Зачем ты ушел из швейцарской! И где ты только шатаешься, старый волокита?
Как раз в эту минуту г-н Пипле собирался ступить правой ногой на площадку второго этажа; он просто окаменел, повернул голову и, глядя вниз вдоль лестницы, разинул рот, вытаращил глаза, а его нога так и застыла в воздухе.
– Альфред!!! – опять послышался голос г-жи Пипле.
– Анастази стоит внизу… стало быть, она не была наверху и ей там не стало дурно!.. – пробормотал г-н Пипле, послушно следуя своей твердой и неумолимой логике. – Но тогда… кому же принадлежал этот незнакомый мне мужской голос? Кто угрожал распустить шнуровку на ее корсете? Значит, то был какой-то обманщик? Значит, он жестоко играл моею тревогой?.. Но какую он преследовал цель? Нет, тут происходят совершенно невероятные вещи… Неважно! «Исполняй свой долг, и будь что будет…» Сейчас я отвечу моей супруге, а потом поднимусь до самого верха, проникну в эту тайну и разберусь, чей же это был голос.
Не на шутку встревоженный, г-н Пипле спустился по лестнице и оказался лицом к лицу со своей женой.
– Так это ты?! – вырвалось у него.
– Конечно, я, а кто же еще?! Кто, по-твоему, это мог быть?
– Так это ты? Зрение меня не обманывает?
– Вот оно как?! Да что, собственно, тут происходит? Почему ты вытаращил на меня глазищи? Глядишь с таким видом, будто хочешь меня проглотить!..
– Дело в том, что твое присутствие позволяет мне понять: здесь такое… такое творится…
– Что еще здесь творится? Послушай, дай-ка мне лучше ключ от швейцарской! И почему ты оставил ее без присмотра? Я возвращаюсь из конторы дилижансов, уходящих в Нормандию, а ездила я туда в фиакре – отвозила чемодан господина Брадаманти, он почему-то не хочет, чтобы знали о том, что он нынче вечером уезжает, а этому негоднику Хромуле он не верит… и правильно делает!
Произнеся эту фразу, г-жа Пипле взяла из рук мужа ключ, отперла швейцарскую и вошла туда; ее супруг плелся следом. Не успела достойная чета уйти с лестницы, как некий человек осторожно спустился вниз и быстро прошмыгнул незамеченным мимо швейцарской.
То был владелец мужского голоса, который вызвал столь сильное беспокойство у Альфреда Пипле.
Господин Пипле тяжело опустился на стул и с волнением проговорил:
– Анастази… мне что-то не по себе; здесь такое… такое происходит…
– Ну вот, опять ты заладил свое; но ведь всегда и везде что-нибудь да происходит! Что это с тобой? Ну-ка, рассказывай… Смотри, да ты весь в поту, вымок до нитки… Ты что, камни таскал?.. Господи, ведь с него, с моего старичка, пот просто льет!
– Да, я вспотел, как в бане… и тому есть веская причина… – С этими словами г-н Пипле провел ладонью по вспотевшему лицу. – Потому как тут происходят такие вещи, что и свихнуться недолго…
– Ну что там еще? И никогда-то ты не можешь посидеть спокойно. Все время носишься как угорелый, а ведь тебе надо было только тихо-мирно сидеть на стуле да присматривать за швейцарской.
– Анастази, вы просто несправедливы ко мне… когда говорите, что я мечусь как угорелый. Если я и мечусь… то ведь из-за вас.
– Из-за меня?!
– Вот именно… Я старался предотвратить оскорбление, после которого мы бы оба краснели и рыдали… Я покинул свой пост, который полагаю столь же священным, как будку часового…
– Мне хотели нанести оскорбление? Мне?
– Нет, не то чтобы вам… коль скоро оскорбление, которым вам угрожали, должно было совершиться где-то там, наверху, а вас, оказывается, и дома не было… но только…