На вид этой высокой и худой женщине лет сорок пять. Она – во всем черном; траурный платок, концы которого стянуты на лбу, закрывает ее волосы и пересекает плоский, мертвенно-бледный лоб, уже прорезанный морщинами; у нее длинный, прямой, заостренный на конце нос, над запавшими щеками выступают скулы, бледная желтушная кожа испещрена глубокими оспинками; концы рта всегда опущены, и это придает еще более жесткое выражение этому холодному, зловещему лицу, неподвижному, как мраморная маска. Уже поседевшие брови приподняты над блеклыми голубыми глазами.
Она занята шитьем, как и обе ее дочери.
Старшая дочь, сухопарая и высокая, очень похожа на мать. У нее такая же бесстрастная, суровая и злая физиономия, такой же тонкий нос и строгий рот, такой же тусклый взгляд… Вот только цвет лица у нее другой – землистый и желтый, как айва, потому-то ее и прозвали Тыквой. Она не носит траура: на ней коричневое платье; из-под черного тюлевого чепца высовываются гладко зачесанные на прямой пробор редкие волосы, светло-рыжие, почти белесые.
Франсуа, самый младший из братьев Марсиаль, примостившись на скамеечке, чинит иглицей браконьерскую сеть: ловить такой сетью рыбу в Сене категорически воспрещено.
Несмотря на загар, от которого его лицо потемнело, кожа у этого мальчика прекрасная; густая грива рыжих волос покрывает его голову; щеки у него круглые, губы полные, лоб выпуклый, взгляд живой и проницательный; он не похож ни на мать, ни на старшую сестру; вид у него скрытный и вместе с тем настороженный, сквозь падающие на лоб волосы он то и дело искоса, с явным опасением поглядывает на мать либо обменивается с младшей сестрою, Амандиной, понимающим и дружеским взглядом.
Амандина сидит рядом с братом, она спарывает метки с украденного накануне белья. Ей всего девять лет, и она так же похожа на брата, как ее сестра похожа на мать; черты лица у Амандины тоже не отличаются правильностью, но они более тонкие, чем у Франсуа. Хотя вся кожа на ее лице усыпана веснушками, она необыкновенно свежа; у нее, как и у брата, полные ярко-алые губы; рыжие волосы мягкие, шелковистые и блестящие, глаза хотя и небольшие, но ярко-синие и ласковые.
Когда Амандина встречается взглядом с Франсуа, она молча указывает ему на дверь; уловив этот знак, он только вздыхает, затем быстрым и незаметным жестом призывает сестру ко вниманию и старательно отсчитывает своей иглой десять петель на рыболовной сети…
На иносказательном языке обоих детей это означает, что их брат Марсиаль вернется домой лишь в десять часов вечера.
Наблюдая за двумя молчаливыми женщинами со злыми лицами и за двумя бедными детьми, встревоженными, испуганными и не смеющими раскрыть рта, сразу догадываешься, что перед тобою – два палача и две их жертвы.
Заметив, что Амандина на мгновение прервала работу, Тыква сказала ей грубым голосом:
– Скоро ты спорешь метки с этой рубахи?..
Девочка молча опустила голову; действуя пальцами и ножницами, она принялась торопливо спарывать красную бумажную нитку, которой были вышиты буквы на полотне.
Через минуту Амандина робко обратилась к вдове, протягивая ей рубашку.
– Мама, я уже кончила, – сказала она.
Ничего не промолвив в ответ, та бросила девочке другую рубаху.
Амандина не успела вовремя подхватить ее, и рубаха упала на пол. Старшая сестра твердой, как дерево, ладонью сильно ударила бедняжку по руке и крикнула:
– Дуреха несчастная!!!
Амандина вновь уселась на свое место и усердно взялась за работу; при этом она обменялась с Франсуа взглядом, в котором сверкнули слезы.
В кухне опять воцарилась гробовая тишина.
Снаружи ветер по-прежнему завывал, раскачивая вывеску кабачка.
Этот унылый скрежет и глухое бульканье воды в котле, стоявшем возле огня, только и были слышны в кухне.
Дети с тайным страхом следили за матерью, все еще не произносившей ни слова.
Вдова и вообще-то была молчалива, но в тот вечер ее долгое безмолвие и то, что она все время сжимала и покусывала губы, говорили о том, что она с трудом сдерживает гнев и, можно сказать, дошла до белого каления.
Огонь в печи угасал – дрова догорели.
– Франсуа, подбрось полено! – крикнула Тыква.
Мальчик, чинивший браконьерскую сеть, пошарил за печью и ответил:
– Дров больше нет…
– Ступай в дровяник, – приказала Тыква.
Франсуа что-то пробормотал, но не сдвинулся с места.
– Ах, так! Франсуа, ты меня слышишь? – злобно спросила Тыква.
Вдова казненного положила на колени салфетку, с которой спарывала метки, и с угрозой посмотрела на сына.
Тот сидел, не поднимая головы, но угадал, можно сказать, почувствовал страшный взгляд матери, устремленный на него… Боясь увидеть ее ужасное лицо, мальчик не шевелился.
– Ах, так! Ты что, оглох, Франсуа? – свирепо спросила Тыква. – Мать, ты видишь?
Казалось, старшей сестре нравилось обвинять брата и сестру в непослушании и навлекать на них кару, к которой неумолимо прибегала мать.
Амандина незаметно коснулась локтем руки брата, молча побуждая его послушаться Тыкву.
Франсуа по-прежнему не трогался с места.
Старшая сестра посмотрела на мать, словно призывая ее наказать виновного; та поняла ее.
Своим длинным костлявым пальцем она показала на прочный и гибкий ивовый прут, стоявший в углу возле печки.
Тыква откинулась назад, взяла это орудие наказания и протянула прут матери.
Франсуа внимательно следил за движениями матери; внезапно он вскочил и одним прыжком оказался вне досягаемости грозного прута.
– Ты, видно, хочешь, чтобы мать задала тебе хорошую трепку? – крикнула Тыква.
Вдова, по-прежнему сжимая прут в руке, все сильнее закусывала свои бескровные губы и пристально смотрела на мальчика, не произнося ни слова.
По легкому дрожанию рук Амандины, сидевшей опустив голову, по тому, как у нее вдруг покраснела шея, можно было понять, что девочка, хотя и привыкшая к подобным сценам, боялась расправы, ожидавшей брата.
Франсуа отбежал в дальний угол кухни; он, казалось, был одновременно и напуган и обозлен.
– Берегись, негодник, мать вот-вот поднимется с места, и тогда уже будет поздно! – прошипела старшая сестра.
– Мне все равно, – отозвался мальчик, побледнев. – Пусть уж лучше меня снова поколотят, как позавчера… но в дровяной сарай я не пойду… особенно… ночью…
– Это еще почему? – спросила Тыква, окончательно выходя из себя.
– Мне там страшно… страшно, – ответил Франсуа, не сумев подавить невольную дрожь.
– Тебе там страшно, болван?.. А чего ты боишься?
Франсуа помотал головой, но ничего не ответил.
– Будешь ты говорить или нет?.. Чего ты боишься?
– Я и сам не знаю… Но только мне страшно…
– Да ты туда сто раз ходил, еще только вчера вечером…
– А вот теперь больше не пойду…
– Гляди, мать уже встает с места!..
– Тем хуже! – закричал мальчик. – Пусть она меня поколотит, пусть изобьет до полусмерти, но пойти в дровяник она меня не заставит… тем более… ночью…
– Да скажи наконец толком, в чем дело? – потребовала Тыква.
– Ладно, скажу! Дело в том, что…
– Ну, так в чем дело?
– Дело в том, что там кто-то есть…
– Там кто-то есть?
– Да, он там зарыт… – прошептал Франсуа, вздрагивая. Вдова казненного, несмотря на свою обычную невозмутимость, не смогла сдержать внезапной дрожи; задрожала и ее старшая дочь; можно было подумать, что обеих женщин одновременно ударило электрическим током.
– В дровяном сарае кто-то зарыт? – спросила Тыква, пожимая плечами.
– Да, зарыт, – ответил Франсуа так тихо, что слова его были едва слышны.
– Лгун!.. – завопила Тыква.
– А я тебе говорю, слышишь, я тебе говорю, что когда я вчера складывал дрова, то вдруг увидал в углу сарая кость мертвеца… она чуть высовывалась из-под земли, а земля там вокруг мокрая… – настаивал Франсуа.
– Слышишь, что он болтает, мать? Да он просто сдурел, – прошептала Тыква, выразительно посмотрев на вдову. – Ведь это баранья кость, я сама ее туда положила для будущей стирки.
– Нет, это была не баранья кость, – испуганно твердил мальчик, – это была кость покойника… кость мертвеца… это его нога торчала из-под земли, я ее хорошо разглядел.
– И ты, конечно, тут же разболтал о своей замечательной находке твоему братцу… твоему дружку Марсиалю, не так ли? – спросила Тыква со свирепой иронией.
Франсуа ничего не ответил.
– Скверный мальчишка, легавый![104] – в ярости завопила Тыква. – Этот маленький негодяй труслив, как заяц, он, чего доброго, добьется того, что все мы угодим под нож дяди Шарло, как наш отец!
– Коли ты зовешь меня легавым, – в отчаянии закричал Франсуа, – я теперь все расскажу моему брату Марсиалю! Я ему еще ничего не говорил, потому что его с тех пор не видел… но когда он нынче вечером придет… я…
Мальчик замолчал, не решаясь продолжать: мать уже подходила к нему, как всегда бесстрастная, но непреклонная.
Хотя вдова постоянно горбилась, она была очень высокого роста, особенно для женщины; держа в одной руке прут, она другой рукою схватила сына за плечо и, несмотря на слезы и мольбы перепуганного Франсуа, тщетно пытавшегося освободиться, потащила его за собой и заставила подняться по лестнице, видневшейся в глубине кухни.
Через несколько мгновений сверху – сквозь потолок – донесся неясный шум, послышались рыдания и крики.
Прошло несколько минут, и шум прекратился.
Вдова казненного снова вошла в кухню.
Сохраняя обычную невозмутимость, она поставила ивовый прут на место, за печью, и, не произнося ни слова, опять принялась за работу.